Глава 2 (1/2)
групповой чат: три мушкетёра
участники: вы, джуничиро, кёка-чан
вы
до этого момента я как будто и не жил а вот сейчас взял и ожил. 20:23
джуничиро
ацуши сейчас почти девять часов вечера тебе не кажется что уже слишком поздно для этого отвратительного карамельного рафа? 20:26
вы
ПРИЧЁМ ЗДЕСЬ РАФ 20:27
джуничиро
очевидно потому что обычно только он вызывает у тебя такие эмоции в любое время дня и ночи 20:27
вы
и подожди ты только что оскорбил РАФ 20:28
примерно вот так и происходит буллинг друзей. я понял. 20:29
кёка-чан
каждый день одно и то же 20:29
вы
сегодня оскорбление рафа а дальше что? писательство доносов на меня? жалобы? драки? приговор? виселица? 20:30
джуничиро
извини у тебя нет прав 20:30
раф это мерзко 20:30
у вас нет прав сегодня 20:30
и завтра тоже нет 20:31
вы
не нужно на меня морально давить понятно 20:31
джуничиро
имхо это ведь невозможно пить оно нереально приторное особенно когда ты в девяти из десяти случаев просишь добавить туда порцию сахара и шоколадную крошку сверху 20:32
кёка-чан
как можно пить что-то кроме эспрессо. 20:33
вы
понятно вакансия на роль моих лучших друзей открыта 20:34
__________________________________
Ацуши рассеянно ведёт кончиком пальца по чашке, задевая только самый край — затёртый, потемневший, с облезшим рисунком и слегка покоцанный в одном месте прямо возле тонкой, чуть загнутой ручки. Смотрит на цветы, распускающиеся на фаянсе, на застывший нетронутой линией чай, на тусклую точку блика на поверхности, которая едва мерцает отражением от лампы. Смотрит — думает, молчит, вязнет в собственных липких и давящих мыслях. Они затыкают дыхание где-то в горле, встают комом, незримым и фальшивым, будто иллюзорным, но Ацуши уверен совершенно точно, что настоящим.
Голову слегка кружит и ведёт от запахов еды, от тепла, от пленительных ощущений, от чужого присутствия и такой незнакомой обстановки. Квартира Хаями-сан — крохотные комнатки, объединенные скромной кухней, на которой тесно развернутся и двум людям, что уж говорить о более многочисленной компании — кажется куда более живой и притязательной, чем собственная.
Ацуши отчаянно не любит возвращаться вечерами к себе: в пустой, пропитанный холодом и тоской дом, видеть один и тот же маленький коврик перед входной дверью, серую мебель, на которой так удачно не видно пыли, то же покосившееся зеркало над комодом — поправить почему-то всё не доходят руки, хотя натыкается на него взглядом Ацуши каждый день. И постоянно проходит мимо. Он ненавидит голые стены съёмной квартиры, но единственным украшением почему-то до сих пор остаётся лишь рождественский венок, который висит в коридоре уже года три. Его однажды нацепил Танидзаки — шутки ради, когда заявился к нему на зимние праздники в великолепной красной шапке Санты-Клауса. С тех пор Ацуши так и не снимал венок: сначала показалось забавным, потом забыл, потом разленился. Где-то в сознании мелькнула мысль, что за столько времени на нём наверняка скопилась целая куча пыли, но Ацуши по-прежнему с этим ничего не делал.
Ребята заявляют, что он аскет до мозга костей, и получают в ответ только равнодушное пожатие плечами. Ацуши не любит признаваться, что кроме пары-тройки личных вещей, разложенных на видных местах, у него больше ничего и не было — издержки интернатного воспитания. А сейчас, имея возможности и средства, его уже мало на что-то тянет: вероятно, потому, что главным стало только иметь коньки и право выходить на лёд, а остальное уже поблекло от времени и не представляло ценности. Это маленький Ацуши, каким он оставался в его памяти, мечтал о доме: где бы его обязательно встречали на пороге, где было много тепла и света медово-золотистого оттенка, где была бабушка, приветствующая его постоянным ворчанием, где под ногами громко скрипели половицы, где пахло малиной и хвоей, которую дедушка любил приносить из леса и расставлять ветки по комнатам; где из гостиной раздавалась тихая музыка с его любимой старой пластинки, приглушённая и слегка дрожащая. Где можно было скинуть сумку с коньками в прихожей, оставить на полу ботинки в луже тающего снега и, случайно наступив в неё и промочив носки, нестись на кухню, где слышался одуряющий аромат варенья — чтобы ненавязчиво мешаться рядом со столом, выжидая момент, когда строгий взгляд отвернётся; где можно было засыпать под тяжёлым одеялом в своей слегка захламлённой бардаком комнате, потому что убираться он совершенно не любил, и смотреть на звёздное небо на потолке, которое они с дедушкой вырезали и наклеили собственноручно. Убили на это весь вечер: Ацуши цеплял звёзды, забравшись на высокий комод и опираясь ногой о столбик кровати для дополнительной опоры, пока взрослые скептически смотрели и предлагали принести стремянку — Ацуши же настаивал, что справится сам и напирал, что никакая помощь ему не нужна и все вокруг только мешаются.
Дом оставался припорошенным годами воспоминанием только в памяти — там, где были люди. Семья.
Взрослый Ацуши мечтает о другом.
— Немного в сторону… да, вот так.
Он приподнимает голову, наклоняет вниз, слегка повернув влево, замирает и почти не дышит. Отламывает кусочек печенья не глядя, долго держит его в пальцах, задевая край ногтем, крошит на стол и безучастно рассматривает упаковку.
Щеку неприятно щиплет. Царапины касается жёсткая ватка, в нос ударяет спиртовой запах чего-то обеззараживающего. Ацуши лишь дёргает уголком губ, стараясь не шевелиться и не мешать, пусть даже хочется вывернуться или поморщиться. По ощущениям, боль разъедает кожу до самой кости, хотя Ацуши, конечно, драматизирует: бывало и хуже. Он лишь облегчённо выдыхает, когда пламя на щеке сменяется холодом, и на ссадины наносят липкую и неприятно пахнущую горькими лекарствами мазь.
— Ну вот, — с удовлетворением заключает Хаями-сан, с щелчком закрывая аптечку. — Пусть подсохнет, потом заклеишь… Сам-то наверняка чёрт знает как налепил, даже не обработал, чем у вас там только смотрят.
Голос с укоризной касается ушей, и Ацуши только и остаётся, что беспомощно и растерянно улыбнуться. Не признаваться же соседке, что он сам сглупил, и после тренировки и замечания тренера отправиться к медику повёл себя хуже ребёнка — в расстроенных чувствах выскочил в раздевалку, вспылил, и из мелкой вредности поступил по-своему. Как будто сделал хуже кому-то, кроме себя. Критическое мышление явно начинало подводить.
— Ты уж будь поаккуратнее, — Хаями-сан качает головой, и в её глазах явно сквозит сочувствие. — А если бы нос или голову расшиб, это ведь совсем не шутки. Не дай бог опять что-нибудь повредишь, как в прошлом году со своей ногой, ну что за дела творятся. Этот ваш спорт — настоящий убийца, столько ребят калечатся на всю жизнь, для чего только это нужно…
Он хочет горько усмехнуться — он и сам не знает. Ему бы кто сказал, для чего это всё: для чего ежедневные кровавые мозоли, сбитые ноги, стёртые колени и синяки, которые не успевают проходить.
— Не поврежу, — Ацуши мотает головой и продолжает крошить печенье в пальцах, почти не отдавая себе отчёта в действиях. — Честное слово. Не собираюсь больше ничего ломать. Спасибо вам большое за всё.
Хаями-сан отмахивается от него полотенцем и отходит к плите, что-то причитая про режим питания, костлявость, недостаток сил «для твоих трюков» и обещая вот-вот принести пирог из духовки — в самом деле, как будто он, сидящий на протеиновых порошках, может себе позволить что-то подобное, и оставляет Ацуши в неловких и смущённых чувствах. На колено, цепляясь когтями за спортивные штаны и оставляя зацепки, карабкается кот, недовольно распушив шерсть на загривке. Он топчется лапами по ноге, подозрительно смотрит на стол, будто примеряется, как бы залезть на него, и презрительно фыркает, когда свободная рука Ацуши зарывается в белоснежный мех и слегка поглаживает.
— Ты кот, — тихо говорит Ацуши, внимательно вглядываясь в широко распахнутые глаза. — Ты должен прыгать, а не забираться по мне, как альпинист. Слышишь?
Зверь хищно отводит уши назад. Шерсть на морде торчит во все стороны, как грива у льва, зрачки опасно сужаются, как будто давая понять, что да — слышит.
***
Танидзаки не в настроении — Ацуши чувствует это, когда заходит в зал и видит его, и только убеждается, пока пробирается через других спортсменов в угол, куда заныкался друг. Вместо нормальной утренней растяжки Джуничиро замирает в шпагате и, ни на кого не смотря, что-то яростно строчит в телефоне.
— Доброе утро, — здоровается Ацуши, кидая спортивный коврик рядом и аккуратно ставя на пол бутылку с водой.
Из высоких окон падает яркий свет, заливая блестящий деревянный пол, через стекло видно светлое офисное здание напротив и чистые улицы, заполненные людьми и машинами: вид открывается как раз на широкий перекрёсток, и поток шума, грохота, гудков и нескончаемого скрипа колёс доносится даже через закрытые форточки.
Он стягивает кроссовки, расстилает коврик как попало и садится. Выпрямляет спину, наклоняет голову вперёд и, обхватывая рукой, слегка тянет за шею в сторону. С самого пробуждения мышцы назойливо тянуло тупой ноющей болью, и ни пробежка, ни разминка не смогли до конца снять неприятные ощущения. Кёка говорила, что это старость и ему просто нужен хороший новый матрас и ортопедическая подушка — ещё немного и Ацуши плюнет и сделает всё именно так, сказав, что не понял юмора и принял её слова за чистую воду.
Джуничиро кивает в ответ, не поворачивая головы. Ацуши против воли слегка наклоняется к нему: любопытство берёт вверх, но в чужой телефон он под давлением приличий не заглядывает — только смотрит на выражение лица друга.
— Всё нормально? — осторожно уточняет Ацуши, когда они наконец сталкиваются взглядами и чужие пальцы замирают над клавиатурой. — Ты же знаешь, как Яцуо-сан любит неожиданно заявляться. Рискуешь.
Танидзаки хмурится, смотрит на него несколько секунд, громко выдыхает и рассерженно убирает телефон, почти кидая его на пол с громким стуком.
День, видимо, не задался не только у него.
— Ага, — ворчит Джуничиро. — Как чёрт из табакерки. Не удивлюсь, если прямо за спиной появится.
Ацуши фыркает, внутренне соглашаясь с удачным сравнением, и терпеливо ждёт. Танидзаки всегда быстро закипает и, к счастью, также быстро отпускает эмоции. Копить и держать что-то в себе — это точно не про него, он скорее взорвётся от невозможности высказаться в сию же минуту.
— «Вы должны были появиться на зачёте двадцать шестого, чтобы я допустила вас к последующим работам», — Джуничиро ломает голос и морщит нос, пародируя чей-то высокий тембр. — «Теперь пойдёте сдавать в дополнительное время только тринадцатого числа, но перед этим вам придётся снова сдать мне модуль, чтобы я могла допустить вас до экзамена». А ничего, что я во время её зачёта сидел в аэропорту в Монреале на соревнованиях, а не прохлаждался и не плевал в потолок от безделья? Мне теперь заново всю теорию гонять!
Танидзаки был одним из немногих, кто параллельно спортивной карьере решил получать высшее образование. Ацуши одновременно и восхищался этим решением и считал идиотским: он сам после изматывающих тренировок способен разве что доползти до остановки и прилипнуть к поручню, пытаясь удержаться на негнущихся ногах, и сделать три шага до подъезда. Как Джуничиро находил в себе силы время от времени метаться на пары в промежутках между занятиями, он решительно не понимал, и даже вариант заочного обучения не казался щадящим — в период сессии Ацуши сам периодически шарахался от друга, стоило только взглянуть на его лицо.
— У Наоми ещё какие-то проблемы с учёбой, весь мозг мне выела. Как будто я ей, отсюда, из другого города, помочь смогу… А Кёка, ты разговаривал с ней вчера?
Ацуши отрицательно качает головой. Вечером он как упал на кровать на пять минут, так и уснул в одежде — вот и проснулся с больной шеей и жаждой, как будто он всю ночь бродил по сухой пустыне без капли воды в запасах.
— Яцуо на неё гонит. Она ему этот аксель<span class="footnote" id="fn_36390479_0"></span> уже третью неделю скрутить пытается, а он ходит злющий и твердит, что без него о пьедестале в Пекине она может забыть — мол, другие девочки её задвинут под себя и не заметят. Да Кёка и без трикселя<span class="footnote" id="fn_36390479_1"></span> их по технике и компонентам обходит! Она ту же Чжу И в прошлом сезоне и с двойным размазала по стеночке, не напрягаясь! Не какую-то там левую девочку второго эшелона, а Чемпионку мира по юниорам, заметь.
— То было в прошлом сезоне, — замечает Ацуши, наклоняя голову назад, и пересаживается по-другому. — Хотя сейчас по второй оценке ей должны даже выше ставить. А до Пекина ещё уйма времени, она аксель и за меньший срок восстанавливала… Помоги.
Внутри мерзко копошится сочувствие. Терять прыжки — это когда ты после долгого периода неудачных приземлений понимаешь, что техника и чувство во время исполнения начисто стёрлись из памяти, и хоть бейся ты об лёд до изнеможения — обратно его не вернёшь. Потому что тело забыло. Тебе ничего не остаётся, кроме как начинать процесс заново: снова прыгать на удочке на полу, с чужой помощью, на спиннере<span class="footnote" id="fn_36390479_2"></span>, со страховкой на льду, вновь идти разбивать ноги в миллионах попыток приземлить прыжок самостоятельно, и только потом, спустя определённое количество травм, он, возможно, начнёт получаться. В зависимости от усердия и от степени жалости к себе.
На плечи ложатся чужие руки и с силой придавливают корпус к полу — Ацуши, сведя стопы и согнув колени, держит ровно осанку и тянется руками вперёд, пытаясь достать кончиками пальцев как можно подальше.
— Ну у тебя и растяжка, — хмыкает Танидзаки откуда-то сверху, старательно давя ему на спину. — Прям деревянный какой-то. Забыл заминку вчера сделать, что ли?
Ацуши что-то неразборчиво шипит: волосы занавешивают ему лицо, мешая видеть, и погружают картинку перед глазами в темноту. Он только сжимает зубы и терпит, пока боль упорно прошивает поясницу и ноги. Мышцы, по ощущениям, действительно каменные, застывшие, одеревенелые — так не должно быть, так не бывает просто из-за неудобного сна или неправильного окончания тренировки без постепенного снижения нагрузки.
Он пытается что-то отвечать, но на его жалкие попытки Танидзаки лишь сильнее прижимает его к полу, и Ацуши, утыкаясь лицом в коврик, вынужденно замолкает.
***
На половине льда толпятся дети — усердно вырисовывают скобы<span class="footnote" id="fn_36390479_3"></span>, твиззлы, дуги и петли под бдительным надзором хореографа. Старшие старательно распрыгиваются в сторонке, дожидаясь, пока тренерский состав появится у бортиков и можно будет начинать. Ацуши крутит двойные только для того, чтобы тело привыкло к прыжку: уверенно прижимает к грудной клетке руки, собирая группировку, разводит в стороны, распахивая, словно крылья, и твёрдо ловит лезвиями лёд на выезде. Ничего сложнее прыгать не пытается: жёсткое приземление с сальхова отбило всякое желание. Будь что будет: упадет на прокате, значит, упадет. Ничего нового он не покажет — всё равно больше одного четверного Ацуши собрать не в силах.
Чемпион по падениям — говорит ему тренер, когда он подъезжает к бортику, выдохшийся и потирающий бедро, и цепляется за край. Три падения это что-то из разряда смешного: Ацуши так не катал, даже будучи юниором. В юниорах он был призёром первенства Японии, забирался в пятёрку лучших на Чемпионате мира, стоял на пьедестале Финала Гран-при, прыгал три четверных в произвольной программе, каждое утро метался на тренировки, сидел на уроках и несколько раз за день катался на другие катки за дополнительными подкатками. Сейчас он до смешного глупо срывает прыжки, валится с любых каскадов, еле как скручивает тройной аксель, через раз приземляет тулуп в тройку<span class="footnote" id="fn_36390479_4"></span> и чувствует себя так, будто ещё крохотный шаг и всё его стремление и упорство разобьётся на груду осколков, оставляя слепо стоять в темноте без ориентира и привычной тяги к намеченной цели.
В раздевалке стоит гвалт: Ацуши катался последним, и фигуристы уже понеслись снимать с себя коньки и бежать домой — отдыхать. Заходить к остальным спортсменам желания нет никакого, но практически против воли он дёргает за ручку и распахивает дверь.
В помещении душно, жарко, шумно. Танидзаки возвышается над всеми, забравшись с ногами на лавочку. На нём надеты только штаны, и Ацуши в непонятках вскидывает бровь, молчаливо созерцая творящийся балаган. Джуничиро, видимо, празднует удавшееся выступление и два великолепно выполненных акселя, не считая приземлённых квадов — шутка ли, он даже удостоился благосклонного кивка Яцуо-сана и почти незаметной похвалы от хореографа.
— Накаджима Ацуши, — торжественно объявляет Танидзаки, сжимая в руке чехол для лезвий на манер микрофона, и громко вещает в него. — Пожалуйста, поделитесь со зрителями, как вы оцениваете свой сегодняшний прокат? Какие у вас внутренние ощущения, вы довольны проделанной работой и результатом? Что скажете по поводу оценок? Удовлетворены? Судьи в этом сезоне просто в край охренели, вы согласны?
Ацуши фыркает и задирает голову, смотря на друга снизу вверх. Танидзаки — растрёпанный, с босыми ногами, с влажными следами воды на шее и раскрасневшимися после тренировки на льду щеками в очередной раз ведёт себя, по мнению тренера, неподобающе для опытного фигуриста.
— Я, разумеется, доволен своим прокатом, — заявляет Ацуши, взяв в руки чужой чехол, и в противовес горьким мыслям смиренно подыгрывает горе-журналисту. — Хочу сказать, что однозначно выложился на все сто, пусть и должен сейчас ответить вам, что «ну конечно, мне ещё есть куда работать, есть много недочётов, нужно больше стараться и тренироваться, я уверен в своём прокате примерно на семьдесят процентов, нет чувства полного удовлетворения». Нет! Считаю несправедливым, что судьи пожалели надбавку за технику исполнения и вторую оценку. Моё выступление обязано было пробить отметку в сто баллов, не меньше!
Из всех углов помещения раздаётся смех. Интервью сразу после объявления оценок или в микст-зоне<span class="footnote" id="fn_36390479_5"></span> для большинства фигуристов было больной темой: мало того, что ты должен вернуть дыхание в норму, пока голову всё ещё нещадно ведёт в сторону после всех вращений и прыжков, а желудок упорно пытается расстаться с содержимым, — тебе одновременно нужно старательно сделать лицо попроще, а не такое, будто свалишься с ног прямо сейчас, и быть готовым к тому, что тебя транслируют крупным планом перед зрителями на арене и в прямом эфире, а ты в свою очередь будь добр послушно тыкаться в микрофон и выдавливать из себя что-то кроме «я сдохну прямо сейчас, если вы не отойдёте от меня, спасибо». Огорчало, что высказываться в подобном ключе было нельзя, и приходилось постоянно вяло мямлить что-то про неидеальный прокат, ошибки и неудовлетворение. Даже если ты выдал лучшее выступление в жизни — будь добр опустить глазки в пол и коротко ответить, что всё было выполнено неплохо, но, несомненно, есть куда работать дальше.
В жизни Ацуши таких прокатов ещё не случалось.
— Ты всё-таки решил податься в комментаторы? — интересуется он, отпихивая Танидзаки плечом и падая на скамейку. Наклоняется, подцепляет пальцем шнурки и с мучительным вздохом начинает развязывать узелки, которые так крепко держат ботинки на ноге, что те практически врезаются краями в лодыжки.
— Я рассматриваю этот вариант, — с важным видом кивает Джуничиро и цепляет свой импровизированный микрофон обратно на коньки. — Как думаешь, получится закрыть практику у этой мегеры подобным образом?
— Тебе виднее, — флегматично отзывается Ацуши, пытаясь ослабить шнурок. — Но мне кажется, что будет целесообразнее привезти ей медаль с Чемпионата, не думаешь? Вроде есть подобные льготы.
— Да от них толк только при поступлении, — ворчит друг. — Эта тётка меня скорее на моей же медали и повесит, если я ей сессию не закрою. Вот где справедливость, скажи, а?
Ацуши молчит: он тоже не знает. У Ацуши через полторы недели соревнования, а он сегодня еле-еле выкатил произвольную и прыгнул единственный четверной — криво, косо и в тройку. Сердце панически колотится где-то в горле, разносится гулким лязгом в висках, мешает дышать, и хочется сделать что угодно, лишь бы не проживать следующие секунды, которые текут дьявольски неумолимо. Хочется сбежать, сдаться, сняться с этапа, притвориться больным, запереться в доме под семью замками и не ступать ни шагу из своей спальни, потому что страшно. Страшно до сумасшествия. Страшно — потому что Ацуши понимает, что ни за что не отступит, не позволит себе, не потворствует. Он знает, что должен выйти и откатать, даже если безумие и помешательство дышат в спину, касаются холодными скользкими руками затылка, вызывают россыпь мурашек по телу от отвращения. Он выйдет — даже если соберёт все падения из возможных, ведь останавливаться, замирать, цепенеть и брать паузу ещё страшнее, чем бросаться вперёд очертя голову и делать самое выигрышное действие в этой ситуации — не думать.
***
__________________________________
джуничиро
вы
ОКЕЙ ВЕЛЛ ВОЗМОЖНО Я ПЕРЕЖИВАЮ ЧУТЬ БОЛЬШЕ ЧЕМ Я РАССЧИТЫВАЛ 10:11
сижу думаю если я все прыжки завалю ХОТЯ Я КОНЕЧНО НЕ СОБИРАЮСЬ НО 10:12
насколько это будет пиздец по десятибалльной шкале и насколько сильно мне потом втащат за это 10:12
ЕСЛИ ТАКОЕ СЛУЧИТСЯ Я СОБИРАЮБ ВЕЩИ КОТОВ ВСЕ СВОИ ГИРЛЯНДЫ И УЕЗЖАЮ ЖИТЬ К БАБУШКЕ НА КАМЧАТКУ ПЕРВЫМ ЖЕ РЕЙСОМ. 10:12
ПОТОМУ ЧТО Я НЕ ВЫНЕСУ ЭТОГО ПОЗОРА 10:13
джуничиро
ацуши у тебя нет бабушки 10:15
вы
у меня нет бабушки? 10:16
точно у меня же нет бабушки 10:16
ГРУСТНО ЛИ МНЕ ТЕПЕРЬ ОТ ТОГО ЧТО Я ВСПОМНИЛ ОБ ЭТОМ 10:16
В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ КАМЧАТКУ НИКТО НЕ ОТМЕНЯЛ 10:16
я буду там 10:16
кем 10:17
не знаю кем но 10:17
чистильщиком льда наверное 10:17
тряпочкой для протирки катка 10:17
В ПРИНЦИПЕ ЭТО ИМЕННО ЧЕМ Я И ЗАНИМАЮСЬ ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС БИЧ 10:17
джуничиро
АЦУШИ 10:18
отменяй рейс я спрячу тебя у себя если вдруг что хорошо? 10:18
но учти что у меня в доме горячая вода с пиздецкими перебоями поэтому ты не сможешь кипятиться в ней столько сколько захочешь долбаная русалочка 10:18
поэтому в твоих интересах не падать! 10:18
а если и падать то не лицом в лёд пожалуйста 10:18
вы
i can’t see 10:19джуничиро
АЦУШИ 10:19
ты меня понял? 10:19
на последней тренировке всё было гораздо лучше (только срывать аксель было необязательно) 10:19
ты можешь у тебя получаются прыжки ты слышишь? 10:19
вы
я слепой говори громче 10:20
джуничиро
за что мне всё это 10:20
УДАЧИ АЦУШИ 10:20
вы
БАЙЙ
10:21
__________________________________
групповой чат: тряпки для льдаджуничиро
ну что ваши мысли? 11:38
тачихара
мыслей нет на самом деле 11:39
типо? они все катают на одном уровне почти 11:39
накахара
интересно посмотреть, восстановил ли миядзава каскад 11:40
юмено классно закончил свой первый сезон во взрослых, вопрос, сколько в его прогах теперь ультра-си 11:41
юмено
увидите ;) 11:41
джуничиро
распределение в этом году восхитительное конечно 11:41
на шестом этапе мы сдохнем отвечаю 11:41
юмено
ВОТ ДА 11:41
ощущение что меня размажут по стеночке есчестно 11:42
ктО делал эти списки чью фотку мне потом распечатать и метать дротики 11:42
эдогава
сегодня будет интерсно 11:42