Часть 5 (2/2)

— Да что ты за него цепляешься? — я сорвался на крик. — Он тебе жизнь спас, да? Герой? А я что, зря старался? Зря всех этих грызунов предупредил, чтобы они смогли спастись?!

— Вектор, успокойся. Мы все на взводе, но… — попыталась вставить Айва, но я её не слышал.

— Предупредил? — холодно произнёс Бегунок, вставая. — А по-моему, нас спасла Айва. Это её голос мы слышали по селектору, а ты лишь истерично орал. Сколько грызунов погибли от того, что ты устроил панику?

— Я не виноват, что эти идиоты не умеют слушать, — орал я, уже не смущаясь, внезапно став эпицентром всеобщего внимания. — Я придумал записать сообщение, я придумал включить звук в одном месте! Моя идея, я герой! Я вас спас!

— Правда? — ощетинился Бегунок. — А мне кажется, что единственное, на что ты способен, так это присваивать себе чужие достижения.

— Что? О чём ты вообще говоришь?

— Ты прекрасно знаешь, о чём. Проект, который ты украл у меня! — выпалил Бегунок, и в помещении повисла тишина. Грызуны, навострив уши, смотрели на нас.

— Я у тебя украл? — я, не удержавшись, усмехнулся. — Да если б не я, ты бы вечность топтался на месте. Я отнёс наши наработки руководству и получил добро.

Чувства вины я не испытывал. Никогда не испытывал.

— Ты бездарность, Вектор! — орал уже Бегунок. — Я взял тебя в команду, я был готов разделить с тобой успех, а ты только и можешь, что ныть и вечно фантазировать! Я бы со всем справился, мне просто нужно было чуть больше времени, чтобы превратить наработки в полноценную научную работу! Мне нужно было немного времени, а ты всё отнял! И знаешь, что я думаю? Я думаю, что Профессор сам это понял, когда увидел, как ты месяцы бьёшься над исследованием и ни к чему не приходишь. Я думаю, что он специально по-тихому спихнул тебя на человека, чтобы вернуть мою работу мне, но ты и тут умудрился обделаться!

Его слова стали ударом под дых.

— Корабельный мусорщик! — прокричал я, наблюдая за тем, как кожа на морде Бегунка собралась в складки, и обнажились резцы.

— Пасюк амбарный! — рявкнул он в ответ.

И мы бросились друг на друга с когтями и кулаками.

Мы сцепились, перекатываясь по грязному, перепачканному нечистотами полу коллектора, царапаясь, кусаясь, пытаясь ухватиться за горло. Я ощутил, как стремительно теряю один за одним свои пышные, вечно топорщащиеся усы, я чувствовал, что в моих лапах остаются клочья шерсти бегунка. Голоса окружающих нас грызунов доносились, как сквозь воду, кто-то попытался нас растащить, но безуспешно. Я махнул когтями, но Бегунок успел отшатнуться, так что я по инерции, вложенной в замах, полетел вперёд, а Бегунок, сделав выпад навстречу, с силой ударил меня кулаком по морде. Больно зашатался передний зуб…

Не известно, сколько бы ещё продолжалась наша драка, если б кто-то не поставил Бегунку подножку, выбив у него землю из-под лап. Я кинулся на противника сверху, чтобы не дать опомниться и взять превосходство, но некто другой вдруг дёрнул меня сзади за хвост, от чего я поскользнулся на мокром полу и, не удержав равновесия, рухнул мордой об пол и скатился в вонючий сточный канал.

Неглубокий, вообще-то, но я, совершенно не ожидая такого поворота событий, хлебнул гадкой воды и ртом, и носом. Уши заложило, я потерял ориентир, начал барахтаться, запаниковал. И, наверное, умудрился бы даже утонуть, если б кто-то не прыгнул в воду следом и не помог мне вылезти.

Стоя не четвереньках, я тяжело дышал и постоянно кашлял, пытаясь избавиться от воды в лёгких. Напротив меня на полу сидел Бегунок, то и дело бросая в мою сторону агрессивный взгляд исподлобья. Губа рассечена, ухо порвано, серьёзно ободран нос — я потрепал его знатно, но радоваться не было сил, потому как в ушах булькало, лёгкие забивал кашель, а кровь, что бежала из рассечённой об пол левой надбровной дуги, заливала мне глаз.

Мы восстанавливали дыхание, почти готовые снова броситься в драку, когда из темноты коридора, по которому мы пришли, донёсся звук. Глухое, протяжное рычание. Оно было далёким, эхом отражалось от кирпичных стен и металлических труб. Грызуны, как по команде, замерли, прислушиваясь. Через какое то время рычание повторилось, как будто бы ближе. А затем послышался пронзительный писк и звуки потасовки.

Кто-то из выживших и заблудившихся. Кто-то, кому не повезло встретить вместо Бегунка одного из заражённых.

— Всем тихо, — скомандовала мокрая до пояса Айва — именно она вытащила меня из воды. — Берите раненых и уходим.

Грызуны повскакивали, не особо беспокоясь о всплесках воды, что издавали. Я хотел было взвалить на себя Ириску, которая сидела с опустошённым взглядом и мало на что реагировала, но Айва меня опередила.

— Я сама её понесу, — бросила доктор, и мне, показалось, что в её взгляде читалось неприкрытое презрение.

Мы двинулись за Бегунком, что повёл нас в противоположный от рычания проход. Страшные звуки преследования не умолкали, не приближаясь, но и не отставая, подгоняя нас вперёд. Но теперь к рычанию добавились шлепки множества лап по воде. Гонимый страхом, я не мог предугадать, что произойдёт с нами в данный момент.

Айва, бежавшая с Ириской впереди, вдруг, дёрнувшись, повалилась в воду, и я с разбегу налетел на неё, рухнув рядом. Приподнявшись на передних лапах, я увидел, что глаза Ириски закатились, а её тельце бьёт крупная судорога.

С ужасом я огляделся и понял, что другие раненые грызуны тоже стали превращаться.

— Оставь её! — прохрипел я, поднимая Айву чуть ли не за шиворот. — Ей конец, бежим! У нас десять минут, ты сама говорила, десять минут, Айва!

Но Айва не бросила мышь. Наклонилась, чтобы поддержать голову Ириски над водой, чтобы не дать захлебнуться. Хладнокровная доктор наук, сражающая заражённых шваброй, в критический момент не смогла бросить подругу. И этот сентиментальный жест, попытка придать вынужденное положение, стоил Айве всего.

Колосу понадобилось десять минут, чтобы обратиться. Десять минут инфекция приспосабливалась от человека к грызуну, к тому же Колос, хоть и обладавший от природы слабым иммунитетом, был большим и могучим. И он был крысой, живучей, сильной, способной переносить даже высокие дозы радиации. Мышке же, особенно миниатюрной Ириске, хватило и минуты.

Залитые чернотой глаза резко распахнулись в тот момент, когда Айва почти встала, чтобы отойди. Ириска вцепилась когтями в одежду доктора ЦИБО, подскочила на месте, а я не успел ничего предпринять прежде, чем острые зубы впились Айве в шею.

Красивая серебристо-бежевая шёрстка вмиг окрасилась в алый. Айва не закричала — зубы Ириски вонзились ей прямиком в трахею и артерию, — просто как-то запрокинула голову, и упала на пол под весом озверевшей мыши.

У меня в ушах зазвенело, то ли от всеобщего визга, то ли от того, что визжал я сам. Вокруг мелькали хвосты и грязные полы халатов. Сквозь застлавшую разум пелену я не сразу понял, что Ириска уже и не единственная, кто обратился в монстра.

В тесном помещении началась бойня. Кровь, вопли, рычание новообращённых. Или нас всё же догнали преследователи?

Вдох. Выдох.

Мир вернулся ко мне, когда в проёме трубы я увидел Колоса. Одичавший, мутировавший до невообразимых форм альбинос, шерсть которого когда то была белее облаков, сейчас нёсся за нами, перемазанный в крови и чёрной слизи.

— Беги! — закричал кто-то, споткнувшись об меня.

И я побежал. Мы побежали.

Наша организованная колонна рассыпалась, не слушая возгласы Бегунка. В ушах у меня стояли вопли и рёв. Кто-то выкрикнул моё имя. Я не оборачивался. Я бежал, отталкивая тех, кто оказывался на пути, продираясь сквозь толпу.

Впереди в свете чьего-то фонарика, мелькнула массивная стальная дверь с круглым вентилем. Гермоворота. Отсечка на случай потопа в коллекторе. Я рванул к вентилю, дверь со скрежетом поползла внутрь стены. Когда щель стала достаточно широкой, чтобы я смог в неё пролезть, я протиснулся в примыкающий коридор.

И я вдруг понял, что нам не выбраться из коллектора всем. В просвете между стеной и гермозаслоном я видел, как нашу толпу нагнали обращённые. Как бодро ковыляет к выходу баба Вишня, подгоняя перед собой парочку студентов. Как укушенные, понимая свою обречённость, пытаются задержать Колоса и дать возможность другим скрыться.

И они — Бегунок и Фиалка, которые уже почти рядом со мной.

Они не успеют.

Со своей стороны коридора я увидел рычаг стопора. Решение пришло мгновенно.

Я потянул вентиль в обратную сторону. Механизм взвыл, дверь, набирая ход, поползла назад, на закрытие.

— Стой! — закричал Бегунок, изо всех сил бросаясь ко мне, таща за собой Фиалку.

Я мог бы подождать, но секунды промедления могли стоить мне жизни, и все остальные мысли показались на этом фоне уже несущественными.

В последнюю секунду, прежде чем дверь с глухим стуком встала на место, я услышал отчаянное:

— Трус!

Пусть так, но я дёрнул рычаг блокировки, отрезая путь и коллегам, и заражённым. За дверью что-то грохнуло. Потом ещё. Послышались глухие крики. Я отшатнулся от холодного металла и побежал по тёмному тоннелю в одиночку, ища выход на поверхность и надеясь, что хотя бы гермодверь сумеет удержать Колоса в коллекторе.

***

Не знаю, сколько я бродил по канализации. Шёл по бесконечным, похожим друг на друга коридорам, прислушиваясь только к собственному дыханию и журчанию воды под моими лапами. Иногда вдалеке слышался шум, и я замирал, прижимаясь к стене и пытаясь понять, откуда он доносится.

Наконец, в потолке одного из туннелей я увидел слабый проблеск дневного света и лестницу, ведущую к люку. Я из последних сил вскарабкался по скобам, с трудом отодвинул тяжёлую крышку и вывалился на асфальт.

Я лежал на спине, глотая свежий, непривычно чистый воздух. Над головой проплывало обычное вечернее небо. Никаких сирен, никаких военных, никаких ограждений с надписью «карантин». Тишина. Мирная и будничная тишина. Я не задавался вопросом «почему?», не думал о ЦИ, о его обитателях. С улицы, на которую я выбрался, не было видно здания моей, пожалуй, бывшей работы, поэтому я надеялся, что необходимые меры приняты, и вскоре вспышку неизвестной болезни успешно устранят.

Я поднялся и побрёл, не разбирая дороги. Тело ныло от ушибов и укусов Бегунка, шерсть была в грязи, усы оборваны, а воняло от меня так, что шарахались через улицу редкие прохожие, наверняка принимая за какого-то бомжа.

Я прошёл мимо булочной, из которой разносился аппетитный запах свежего хлеба. Мимо овощной лавки с яркими огоньками. Остановился перед витриной мясного магазина, на которой красовалась нарядная картонная вывеска: «Новинка! Сетчатые слизни в медовом кляре! Хрустящее лакомство для всей семьи!»

Желудок сжался от голодного спазма так, что на секунду потемнело в глазах, а следом меня вырвало. Усталость накрыла с новой силой, и я побрёл домой, борясь с назойливым ознобом, пробирающим до костей.

Во дворе у меня больше не спорила семейная пара, да и машины их не было — видимо, ключи всё же нашлись. Хотя, по-честному, было всё равно. Я открыл дверь подъезда, поднялся по лестнице. На лестничной площадке я неожиданно встретил деда Кизила: седой крыс в застиранной жилетке стоял на табурете и вкручивал лампочку в патрон.

— Так, — рыкнул он, не оборачиваясь, — я тебе чего сказал? С первого раза не понял? Нечего тут шлындать, у нас приличный дом, иди ночевать в другом месте!

Дед чуть не свалился с табуретки, когда, обернувшись, напрягая подслеповатые глаза, увидел меня.

— О-ё-ой, — он присвистнул, — так это от тебя так разит? Я думал, опять этот бомж припёрся… ты чего, Вектор? Куда вляпался-то, тебя как будто коты драли!

Я неопределённо пожал плечами, не в силах поддерживать разговор.

— О-ё-ой, — снова вздохнул дед и медленно спустился, придерживаясь за стену. — Заходи, нечего стоять, — махнул он лапой в сторону своей приоткрытой двери. — У меня цикорий и печенье, поешь, согреешься, во-на как тебя трясёт. В душ сходишь. О-ё-ой, куда ж ты влип-то? Давай, заходи, не стой истуканом!

Я не сопротивлялся и покорно поплёлся следом за Кизилом. Старик, несмотря на мой гадостный внешний вид, включил радушного хозяина и суетился, ставя на плиту чайник, а на стол — две старомодные кружки в цветочек.

— Да ты садись, не думай, я потом приберу всё, — он накинул мне на плечи плед и пошёл за чайником, чтобы заварить тёмный, ароматный цикорий. — Печенье вон бери с отрубями, свежее.

Я проглотил угощение, почти не жуя.

— Ну, — дед, сев напротив, прищурился, — расскажешь, что стряслось? Как день прошёл?

Я вздохнул, сгорбившись. Голова гудела.

— Паршиво, — выдавил первые за вечер слова. — Очень.

— Что ж, вижу, не шибко помогла тебе монетка на удачу, — Кизил покачал головой. — Ладно, не рассказывай, если не хочешь. Но и не расстраивайся сильно из-за случившегося. Что бы ни произошло, ты выбрался. Потрепали тебя, конечно, знатно, но так оно в жизни и бывает. Хороший день, плохой день. Вчера премию на работе выдали, сегодня по шее в подворотне получил. Чёрная полоса и белая, всегда так. Не стоит зацикливаться на неудачах, ведь за ними потом обязательно идёт что-то светлое. Вот, давай-ка сыграем, отвлечёшься, — сказал дед, доставая расписную деревянную коробочку с камешками для игры.

Я не стал протестовать, и Кизил высыпал камни на стол. Мы сделали первые ходы почти молча. Я действовал автоматически, выкидывая камни в случайном порядке. Кизил, как и следовало ожидать, выиграл первый раунд.

— Ну, дела! — ухмыльнулся он. — Не везёт тебе сегодня. Но знаешь, что? Слов моих оно не отменяет. Ты влип в передрягу, но выбрался. Теперь вот я у тебя выиграл — вроде бы снова твоя неудача, но я тебе сейчас ещё цикорию подолью и печенья дам, и вот у тебя уже белая полоса начинается.

Снова покорно кивнув, я чувствовал, как озноб пробирает всё сильнее. Перед глазами вдруг всплыла та ржавая труба в коллекторе. «Какая старая, тронь, и рассыплется». Отходы из исследовательского корпуса. Из прозекторской… они же были заражены… они попадут в общий сток… а я там бродил, вода попала мне в рот…

Я отпил цикория, пытаясь прогнать возникший во рту привкус металлической грязной воды из коллектора. Нет, ерунда всё, просто усталость. Голод. Шок.

От голода моё обоняние обострилось настолько, что я чувствовал, как кто-то по соседству готовит мясо на ужин. Пахло обалденно. Да, одним печеньем сыт не будешь…

С улицы донёсся отдалённый, нарастающий гул. Кизил недовольно повернулся к окошку, щурясь.

— Да что за день такой? Ни утром спокойно посидеть, ни вечером! Эй, Вектор, — он ткнул когтем в стекло, — в сумерках мне плохо видно. Чего это там у них стряслось, а?

Я не поднял головы. Я смотрел на свои дрожащие лапы, на камешки на столе.

— Вектор? Ты чего это, совсем заснул? Давай-ка, вставай, в душ сходишь и ложись прям тут на диване. — Я почувствовал, как лапы старика бережно взяли меня за плечи, как Кизил настойчиво пытается поднять меня с места.

А ещё я почувствовал, что вкусно пахнет мясом именно в квартире Кизила. И это было странно — дед угощал меня только печеньем и цикорием. Не может же пахнуть мясом от самого деда?

Мысль заставила меня похолодеть. Нет. Невозможно. От него пахнет старостью и отрубями, никакого мяса тут быть не может. Ерунда, соседи жарят мучных червей в соевом соусе или купили тех аппетитных слизней в медовом кляре…

— Всё в порядке, Кизил, — я повёл плечами, стряхивая с себя чужие лапы.

— Уверен? Выглядишь не… да что ж такое! Покою от них нет! — возмутился Кизил, не договорив, когда с улицы снова послышались отдалённые крики и низкое, гудящее рычание.

Я точно знал, кто может это рычание издавать.

— Ладно вам, чужие ссоры слушать, только самому расстраиваться, — я поплотнее закутался в плед и взял камни в лапу. — Ну её, эту улицу, давайте ещё партейку.

— Ну, коли отдыхать не хочешь… — Кизил развёл лапами и сел напротив меня. Азартному старику не надо было повторять предложение.

На правах выигравшего Кизил сделал первый ход. Я ответил.

Как же вкусно от старика пахнет мясом…