Глава 1. Первый акт (2/2)

— Я тебя потерял, Арс.

Арсений находится в каком-то небольшом магазинчике, и Антон даже не сразу соображает, что это что-то вроде детского мира. Все стеллажи увешены детской одеждой и игрушками, по рядам шныряют омеги со своими карапузами, консультанты и уставшие от этих бесконечных, похоже, похождений альфы.

А Арсений его, кажется, не слышит даже, только разглядывает какие-то маленькие детские не то носки, не то ботиночки из ткани. И на губах у него такая улыбка смиренная играет, что у Антона по спине мурашки проходят.

— Родной? — он руку ему на плечо кладёт, привлекая внимание. — Ты чего тут завис? Всё нормально?

— Да… — он не вздрагивает от прикосновения, но явно спускается с небес на землю — одухотворённый и туманный взгляд обретает осмысленность, — продолжает наминать пальцами трогательно маленький предмет одежды. Антон даже никогда не задумывался, насколько у детей крошечные ножки. — У меня мама их всегда топотушками называла… Я вспомнил и… засмотрелся.

У Антона что-то в груди неприятно давит. Странное и иррациональное чувство, которое он бы сам никогда объяснить не смог, просто выражение лица у Арсения крайне тоскливое. И то ли он по матери соскучился, с которой они даже не созванивались с того самого дня, как из дома сбежал родительского — столько лет уже прошло, Господи, — то ли у него какой-то пресловутый родительский инстинкт вдруг проснулся.

— Точно всё хорошо? — Антон улыбается, на шаг ближе подходя и поцелуй на виске оставляя. — Хочешь поговорить?

— Не знаю, просто… — наверное и у Антона что-то с гормонами не так, потому что Арсений такой трогательный и нежный среди рядов этого «детского мира»; смотреть на него такого, изящного и тонкого, носочки на ладони рассматривающего — что-то абсолютно незаконное. До невыдерживающего сердца. — Хочу их купить. Давай возьмём? Просто так…

— Если правда хочешь, давай возьмём, — Антон вздыхает, ещё несостоявшуюся покупку из его рук забирая, чтобы тоже рассмотреть. — Они такие милые, — ещё один поцелуй на родную макушку ложится. — Пойдём? Или хочешь ещё что-то посмотреть?

И вот теперь он узнаёт своего Арсения хоть немного! Губы тонкие, но бесконечно бархатистые, улыбка насмешливая трогает, он брови свои иронично вскидывает до самого лба — иногда Антон его чёлку институтскую вспоминает и теряется в догадках, не хватает ему её или всё же открытый лоб целовать удобнее — и говорит тихо совсем, чтобы никто уши не грел, ладонью прохладной его щёку оглаживая:

— Нам некуда деньги девать? Ты купил мне лимонные кексы?

Ладонь поцелуй ласковый и кроткий заменяет — Арсений на носочки становится привычно, а у Антона от этой «привычки» в лучших традициях бесконечно влюблённого замирает сердце в груди.

— А мы вроде не страдаем от нехватки денег, — парирует он, но всё же кивает в сторону касс. — Конечно купил. А ещё ананасы, два вида сока и какие-то пирожные с кремом.

Они доходят до кассы, Антон расплачивается за носочки, возвращая улыбку приветливой продавщице, желающей им хорошего дня и поздравляющей со скорым пополнением в семье. И вот тут лучше бы она молчала, потому что у Арсения снова что-то нечитаемое на лице проскальзывает, он забирает небольшой пакет с покупкой и первым выходит из магазина.

— Спасибо, Вам тоже хорошего вечера, — кивает Антон, чтобы через пару секунд догнать Арсения почти у выхода из торгового центра. Они на празднике Эда и Егора оба не пили, и в этом свои плюсы: можно спокойно сесть за руль любимой машины. — Арс… ты какой-то странный. Точно всё хорошо? Ненавижу, когда ты молчишь.

На улице ветрено, но даже вечерняя погода слишком жаркая, чтобы порывы могли заставить кожу покрыться мурашками. Но у Антона другой повод ими покрыться — и ветер тут уж точно ни при чём, хоть в некотором смысле участие и принял — острый нюх трогает любимый запах смородины. Любимый, но сейчас подозрительно немного кислящий, выдающий с головой настроение Арсения. С годами Антон настолько научился определять его настроение по запаху, что сам себя мог бы прозвать сталкером, не будь они женаты или в отношениях — а так он просто заботливый и крайне внимательный супруг.

А Арсений пакет только ближе к груди прижимает, не замедляя шаг и губы свои покусывая нервно — Антон сам сейчас нервничать так начнёт, что до утра не успокоится.

Что случилось? Всё ведь было хорошо.

— Я не молчу, — наконец-то голос подаёт это чудо с замашками партизана, к машине идёт целенаправленно, взгляд на Антона кидая украдкой. — Просто… задумался о том, что девушка повела себя крайне некорректно. А вдруг бы в магазин зашла пара выбрать подарок для ребёнка друзей? А сами они чайлдфри? Или не могут иметь детей? А она своим пожеланием — раз! — и осадок…

— Садись, — Антон дверь в машину с пассажирской стороны открывает, дожидаясь пока Арсений своё место займёт, а после сам машину обходит, забираясь на водительское сидение и заводя двигатель. Но со стоянки не выезжает, только разворачивается в пол оборота и улыбается снова. — Ты задумчивый ещё с самого театра, и слова кассирши тут ни при чём. Я же вижу, что что-то не так, родной, — он руку чужую ловит, поднося к губам и оставляя поцелуй на тыльной стороне ладони. — Поговори со мной. М-м?

И вот, это оно — запах Арсения ещё сильнее кислить начинает в моменте, у Антона слюны от него уже полный рот, не может он нормально на его запах реагировать; сколько лет ни проходит, а он самым вкусным и желанным остаётся сквозь года.

И всё равно феромоны Арсения за него не ответят, как бы ни выдавали владельца с поличным. Антон чувствует, чует, что что-то не так, но что — ему должен сказать самостоятельно его ненаглядный. Словами через рот, как учат в книгах по психологии, и на чём они вдвоём уже неоднократно набивали себе оскомины.

— Антош… — небесные глаза совсем несчастно на него смотрят, растерянно так, в них прозрачна каждая эмоция, и Антон поклясться готов, что отчётливо видит путаницу мыслей в голове у Арсения через его зрачки. — Давай поговорим дома? Я… мне нужно собраться с мыслями.

— Хорошо, — Антон кивает, прикрывая на секунду глаза и оставляя ещё один поцелуй на руке, чтобы после с парковки выехать, всё так же ладонь не выпуская из своей, поглаживая её большим пальцем. — Ты же помнишь, что я рядом, что бы ни случилось?

— Конечно помню, я люблю тебя, — от нежного выдоха Арсения и от его ответных, сжавшихся на большой ладони, пальцев становится легче дышать, хоть и присутствие на душе тревоги никуда не исчезает, давит куда-то в солнечное сплетение, не даёт забыть о себе ни на мгновение. Пусть это даже чем-то незначительным окажется, Арсений у него крайне драматичный паникёр, и всё же для Антона каждая его боль — собственная. Потому и не переживать по умолчанию он просто не может.

Не в состоянии.

До самого дома они едут молча, каждый погружаясь в свои собственные мысли. Хотя единственной мыслью в голове Антона остаётся тревожно маячащая красной лампочкой: «Что-то не так». Он ведь видит прекрасно и понимает. Не знает только, к чему готовиться и какой именно разговор их ждёт впереди.

Припарковавшись на своём обычном месте, он первым выходит из салона, обходит машину и открывает Арсению двери — привычно уже так. За эти годы у них по отношению друг к другу много привычек выработалась, но самая главная из них — это умение разговаривать, делиться и решать все вопросы на самом старте, чтобы не держать в себе и не копить обиды, если они есть.

Поднимаются в квартиру тоже молча, держась за руки и перекидываясь короткими взглядами. А Арсений всё продолжает одной рукой к груди этот пакет с носками детскими прижимать, и глаза у него такие печальные, что Антону вдруг хочется завыть — только бы услышать уже, что не так.

Неужели он снова ляпнул что-то, чего даже не запомнил и что Арсения так сильно зацепило?

— Хочешь чего-нибудь? — Антон двери квартиры изнутри закрывает, когда они заходят, скидывает с себя кроссовки и ждёт, пока разуется Арсений. — Сделать тебе чаю или… Кофе уже поздно пить. Какао?

Арсений в тапочки свои вшагивает со сложным выражением лица и складкой между бровями, для него даже подобный вопрос — повод основательно задуматься и прикинуть все «за» и «против», такой он человек, и Антон любит его, обожающего всё усложнять, до одури.

— Я йогурт питьевой в корзину кидал, яблоко и банан по-моему, давай его откроем? Жарко так, не хочу тёплое… Выпьешь со мной?

— Ты ведь помнишь, что я не люблю йогурты? — Антон брови вскидывает, потому что такое забыть просто нереально — он буквально из всех молочных продуктов только йогурты никогда не пьёт и не ест.

— Ну это не на молоке, он какой-то около-кокосовый… ладно, родной, я забыл, извини пожалуйста… — Арсений пакет под мышку берёт пристыженно — никак отлипнуть от него не может — и на кухню поникший совершенно плетётся. Так, будто, как минимум, Антону рис или киви предложил, а не то, что ему просто не нравится. Хотя… не сказать, что он в принципе хоть когда-то страдал забывчивостью.

Антон лишь вздыхает ему вслед, берёт пакет с продуктами и тоже топает на кухню. А Арсений уже на одном из стульев сидит, разглядывая носки эти детские, выуженные из пакета, и губы кусает — и это уже совсем не хороший знак, потому что он явно нервничает.

— Ар-р-рс, — Антон мурчит с едва натянутой на лицо улыбкой, достаёт из пакета йогурт и ближе подходит, ставя его на край стола. А после сам на корточки присаживается, руки Арсения в свои ловит, сжимая не сильно вместе с носками этими. — Слышишь? Ну что происходит, а? Я волнуюсь за тебя.

А это чудо родное с раздражением от теней на внешних уголках глаз, вместо ответа вразумительного вдруг огорошивает Антона встречными вопросами:

— Антон, тебе хорошо со мной? Вдвоём? Тебе всё нравится?

— В… в каком смысле? — Антон глазами хлопает. — Арс, пожалуйста, ещё пара минут, и я решу, что ты хочешь меня бросить… Мне… конечно, мне с тобой хорошо. К чему такие вопросы?

Неожиданно погрузиться в настолько стрессовый разговор после отлично проведённого дня, ещё более неожиданно — получить маленьким детским носочком по лбу, продолжая хлопать глазами в крайних непонятках.

— Ну что ты такое говоришь? Я люблю тебя! Ну куда я тебя брошу? Зачем? Я…

— А мне откуда знать, «зачем»? Я уже столько всего себе надумал, пока мы домой ехали. Я… тебя обидел чем-то? Что-то сделал не так?

— Да нет же! — Арсений ладонями лицо накрывает с задушенным стоном, и себя носочками этими припечатывая — вообще их из рук не выпускает! — и шепчет на грани слышимости резко писклявым тоном: — Как бы ты отнёсся к тому, что нас будет не двое, а трое?

Антон глаза округляет:

— Ты хочешь… тройничок?

— Ты совсем с ума сошёл?! — Арсений на стуле аж подлетает, больно коленом стукаясь об одну из ножек с жалобным шипением. — Дурак! — ладонью с носочком к ноге ноющей прикладываясь. — Я про ребёнка! Я… Господи-боже мой! Тройничок!

— Про какого ребёнка? Ты… ты беременный? — у Антона по ощущениям сердце куда-то в пятки падает, а потом в глотку отскакивает, отбивая бешеный ритм. Не то чтобы он отцовства боялся, но они ведь… предохранялись и не планировали этого. Арсений сам говорил, что хочет достроить дом, а потом уже… — Арс?

А Арсений сникает обратно весь, на стул повержено плюхаясь с шумным выдохом, продолжая колено тереть ушибленное и сопеть с невнятным причитанием:

— Нет, не беременный, как я могу быть беременным? Я просто… задумался о детях… — он глаза отводит куда-то в сторону, а потом и в пол, рассматривая свои смешные тапки с авокадо. — Ты не хочешь? Я просто спросил…

— Родной, погоди… — Антон улыбается, с корточек поднимаясь, наконец, и на бёдра ему садится, стараясь вес на своих ногах держать и не давить. Он ладони на лице родном складывает и головой качает. — Ну ты совсем балбес? Ты меня напугал так своим настроением этим… Чего сразу-то не сказал, Господи… Арс, я… хочу… — и лицо поцелуями мелкими покрывать начинает. — Хороший мой.

Арсений стискивает его так неожиданно, обнимать изо всех сил начинает, сильно и крепко, так, что они чуть на стуле не переворачиваются, улетая в подстолье. И всё-таки, благо, на месте остаются сидеть, целые и невредимые, а Арсений лицом своим куда-то в грудную клетку Антона вжимается, сопит тепло так, судорожно, всхлипывая тихо и практически неслышно — как был плаксой, так ей и остался, — и эта мысль настолько нежная, что у Антона у самого начинает зудеть в носу.

— Я… думал об этом и раньше… мне сон снился, что я беременный, а ты мне ананас принёс… — смешок тихий плечи хрупкие сотрясает. — И такой ананас был во сне вкусный… но никуда дальше мыслей это всё не уходило… В смысле, не ананас — беременность… а сегодня… ушло. Я хочу от тебя ребёнка, Антош…

Кажется, у Антона сердце вообще биться перестаёт, и воздух в лёгких заканчивается от щемящей нежности и безграничной любви к этому человеку, от переизбытка чувств, от всего сразу.

— Арсюш, — он вдыхает рвано, стараясь эмоции сдержать и ком в горле протолкнуть, — я так тебя люблю… Я тоже хочу… Хочу ещё с тех пор, как ты на первом курсе меня чуть с ума не свёл своей лжебеременностью… Просто… — Антон встаёт с чужих ног, выпутываясь из объятий — ему бы покурить сходить и нервы успокоить, пока он в обморок от стресса не упал. — Блять, Арс, а если я… Я даже представить себе не могу, какой из меня отец выйдет, у меня у самого его никогда не было…

Арсений с места поднимается так резко, стремительно, — Антон и моргнуть не успевает, как тот снова на нём висеть начинает, за шею обнимая крепко, изо всех сил, и причитая искренне так, настолько искренне, что у Антона действительно мир от подкатывающей к глазам влаги размываться начинает:

— Самый лучший, Антош, самый лучший выйдет! Ты уже самый лучший на свете муж, я тебя так люблю, мой родной, ты лучший на свете альфа, слышишь меня? И отцом будешь просто замечательным, я не сомневаюсь в этом… Наш ребёнок будет самым счастливым на свете, понял меня? Мы будем его любить, а это главное…

— Арс… — Антон всё-таки всхлипывает тихо, голову на плечо ему роняя, прижимая к себе в ответ и шепча тихое: — Спасибо. Ты у меня тоже самый лучший, родной. Ты… Господи, это ведь столько всего сделать надо… Я… без понятия, что… но определённо надо… — ещё один всхлип задушенный, сквозь улыбку.

Увидел бы их сейчас кто со стороны — Арсений в унисон с ним всхлипывать начинает, жмётся только ближе, носом в шею вжимается и дышит глубоко и шумно, им, Антоном, дышит, успокаивается от его запаха, напитывается ощущением комфорта и уюта — когда Арсений ему впервые об этом рассказал, дыша так же, как и сейчас, Антон подумал, что от счастья можно умереть, но, слава Богу, жив остался, — и выдыхает плаксиво, но весело:

— Я накуплю очень много литературы… и к омегологу нужно будет записаться сто процентов… проконсультироваться, может, нам что-то хорошее посоветуют… я очень волнуюсь, но очень хочу, Антош…

— Ну, тихо, — Антон отстраняется первым, беря себя в руки, ладони ему на лицо снова перекладывает и слезинки собирает. — Всё хорошо будет, главное — не нервничай. Не волнуйся, я с тобой. Запишись завтра к доктору, хорошо? И я тоже запишусь, на всякий случай, чтобы всё проверить… чтобы точно всё отлично было. Не плачь, — и в лоб целует нежно так, трепетно, как самое ценное в жизни — впрочем, Арсений и есть самое ценное в его жизни.

Арсений глаза посильнее тыльной стороной ладоней утирает, морщится едва — наверняка веки всё-таки щипать начало, вот всё в их карьере хорошо, кроме грима этого дурацкого, слишком нежная у Арсения кожа — и смотрит на Антона своим ясным погожим взглядом, долго так, неприкрыто и благодарно, любуясь.

— А ты бы кого всё-таки хотел? Альфу? Омегу? Девочку? — шёпот тревоги уже лишён, спокойный такой и игривый, и Антон сам наконец-то успокаиваться начинает, заземляться, он Арсения очень любит — слишком зависим от его эмоций был и есть. Ничего с этим не поделать, да и не хочется.

— Ребёнка? — он усмехается тихо. — Мне… не важно? Главное, чтобы здоровый был. И чтобы вы оба счастливы у меня были, — довольствуясь полноценно удовлетворённым и тихим сопением. Не кривя душой ни на миллиметр.