Глава 1. Первый акт (1/2)

Говорят, что для счастья нужен ещё и случай, маленький и совершенно незначительный, способный в корне изменить самый безжалостный и яростный, с виду, поток событий. Судьба глуха, она не слышит наши мольбы, единственное и прямое её предназначение — бездумно листать страницы, одну за другой, несчётные и испещрённые мелким почерком страницы нашей жизненной истории. На судьбу не нужно обижаться, нечего злиться на неё, жаловаться и пытаться договариваться — с судьбой нужно быть на равных.

Не нравится — менять. Устраивает — держаться. Хочется — достигать. Боязно — обходить десятой дорогой.

Если бы на наше беспечно трудное существование водилась бы инструкция, Арсений уверен, это был бы всего один ламинированный листочек в пластиковом файлике. И надпись на нём была бы всего одна: «Самое главное — не попасть под колесо чужой Фортуны». Ведь каждый человек в этой жизни чего-то хочет и желает, и не всегда эти мотивы позитивно сказываются на других, ближних или дальних — неважно совершенно. Настоящая удача, порождающая то самое пресловутое счастье, — лавировать на этой пресловутой дорожной части, не попадая под раздачу и двигаясь в нужном тебе направлении, не сталкиваясь на поворотах и развилках с нежелательными кадрами, достигая финишных привалов с облегчением и силами двигаться дальше.

Арсений в своём путешествии под чьи только колёса ни попадал — сам въезжал не раз и не два, — и какие только решения ни принимал перед тем, как двигаться дальше. Не сказать, что он вообще верит во всю эту «магию случая», предначертанность и иные нюансы, но это как с подковой над дверью — ты веришь или не веришь в неё, а она всё равно помогает. Будучи взрослым, давно окончившим университет, замужним омегой, работающим по профессии в БДТ имени Г. А. Товстоногова, он очень часто ловит в свою сторону как восхищённые и благоговейные взгляды, так и снисходительные усмешки, если крайне доброе имя его отца, Сергея Попова, является для них не простым звуком и сразу же объясняет абсолютно всё — и самому Арсению более, чем всё равно, по крайней мере, он старается себя в этом убеждать, но перешёптывания в сторону Антона злят до чёртиков. Все эти взгляды, глубокомысленные качания головой, завистливые утверждения за спиной: «Ну да, классно с золотой ложкой во рту родиться, потом и себе будущее строить легко и мужа найти — тем более!», «Он не просто в рубашке родился, а ещё и с перламутровыми пуговицами, гляньте, какого альфу себе оторвал, интересно, сколько на его лице пластики?» — а иногда и совсем наглые выражения, кинутые в лицо: «Арсюш, тебя случайно не в високосный сотворили? Отлично с Антоном сцену отыграли, ничего не скажешь!»

И никуда от этой конкуренции и хождению по головам не уйти, нигде не скрыться — но это сцена, это театр, это нормально. Арсению нравится играть, нравится каждой пьесой отыгрывать с Антоном новую историю, жизнь, счастливый или трагичный конец. Нравится благодарная публика, аплодисменты, овации и цветы — он так сильно любит цветы, что никак не в силах объяснить свою иррациональную любовь. Просто любит и всё.

И Антона любит — больше цветов, театра и самой жизни.

И это константа их отношений и семейной жизни — любовь. Сквозь время и взросление. Арсению наоборот кажется, что чем старше и сознательнее он становится, тем глубже и больше у него к Антону это чувство. И это «кажется» заставляет сердце каждый раз ласково щемить в груди, а голубым глазам раз за разом выискивать Антона в толпе. Ловить и никуда не отпускать. Вот уже почти десять лет — до них три года осталось, а Арсений просто обожает всё подсчитывать и вести календарь.

В гримёрке сегодня тихо, потому что их с Антоном единственных после очередного спектакля задержал худрук, чтобы рассказать, какие они молодцы и как хорошо отыграли — будто им это и так неизвестно, скромностью в плане работы они не то чтобы сильно страдают.

Арсений заходит в помещение ещё позже, когда Антон, уже смыв с себя грим и приведя волосы в какое-то подобие порядка — так и не сменил причёску с последнего курса, напрочь отказавшись возвращать горячо любимые Арсением завитки кудрей, — натягивает на себя футболку и улыбается широко, заприметив его появление.

— Шем решил прогнать тебя по всем кругам Ада? — он подходит чуть ближе, складывая руки на груди и упираясь плечом в стену. — Чего так долго?

Арсению бы ответить спокойно, не засматриваться на Антона так, будто видит впервые в жизни, а не каждый день по «сто пятьсот» раз — и всё равно он эту миссию бессовестно проваливает. Потому что у Антона кожа золотым подтоном в освещении гримёрки выделяется, по ней лучи света так приятно и красиво скользят, и Арсений с ними невольно соревнуется, ласкает взглядом не закрытые футболкой участки, чувствуя, как уголки губ невольно ползут вверх — улыбаться хочется неимоверно. А ещё смыть наконец-то с лица килограмм пудры и три — бронзера.

— Опять предлагал нам раскрыть свой потенциал с другими партнёрами. «Ты же сознательный человек, Арсений, поговори с Антоном, он тебя послушает!» — отвечает он с опозданием, но никаких сил не закатить глаза, даже подуспокоившись, не находит. Плевать Арсению на статистику и глаз-алмаз Стаса, он Антона в чужие руки не отдаст никогда. — Я в этот раз не дослушал, ушёл молча.

— Стас хуже сварливой жены, ей Богу, — Антон усмехается, а после от стены отлипает, подходя ещё ближе и чмок на носу оставляя. — Приводи себя в порядок, у нас сегодня внезапные планы.

Если честно, Арсений эти «внезапные планы» и «сюрпризы» ещё с выпускного терпеть не может, когда Антон его чуть до невроза не довёл своим странным поведением. Правда, по итогу он тогда сообщил об их первой совместный квартире и сделал предложение, но осадок от переживаний в памяти остался по сей день.

Внимательный взгляд смешливо встречается с таинственно-оливковым, наблюдает, как складываются во внешних уголках глаз Антона милые морщинки и как он весь кривится, когда до рецепторов доходит привкус бюджетной маслянистой тоналки.

— Вкусненько? — Арсений костяшками пальцев её рыжеватые остатки с нижней пухлой губы снимает, на носочки становясь, и свои вытягивает уточкой, чтобы чмокнуть Антона без посторонних привкусов косметики. А затем пару шагов уверенных к зеркалу делает, не применув попытать удачу: — Не расскажешь мне о планах, м-м?

— Кстати, очень даже вкусно, — Антон морщится ещё раз, видимо, вспоминая, насколько это было «вкусно». Он шею разминает, плюхается на диванчик в углу комнаты, закидывая ногу на ногу, и глаз с Арсения не сводит. — Расскажу. Эд звонил, у них с Булкой годовщина сегодня. Позвали самых близких… Это типа нас и Матвиеныча. Через два часа ждут в нашем кафе, Эд там столик забронировал. Так что у нас есть время домой сгонять и переодеться.

Ватные диски чуть было не соскальзывают из дрогнувших от удивления пальцев, Арсений взгляд на зеркало, освещённое по контуру лампочками, поднимает, смотрит через него на Антона растерянно совершенно, а у самого в голове ворох мыслей. Как он мог забыть о значимой для друзей дате? Сегодня ведь… Точно! Шестое июня!

Он вообще стал крайне эгоистичным — ни о чём, кроме своей семьи в лице Антона, не думается.

— А как же мы… А подарок подготовить? Сколько у них лет? Пять? Или уже шесть? Время так летит…

— Шесть, — Антон с места встаёт, подходя со спины и укладывая руки ему на плечи. — На год меньше, чем нам, — и носом в макушку утыкается. — Не волнуйся, я заказал подарок ещё на той неделе. Нужно заехать забрать по дороге домой.

Так приятно в груди теплом мягким ворочается любовь и привязанность — Арсений диском, влажным из-за мицеллярки, вокруг губ побыстрее проходится, чтобы оттереть штукатурку и иметь возможность развернуться и поцеловать Антона в подбородок. Как можно быстрее, и за то, что тот обо всём позаботился, благодаря, и потому что:

— У нас круче, пять лет отношений и два — брака, — воркующие и стервозные нотки зарождают в самом же Арсении смешок, и он торопится обратно к зеркалу отвернуться, чтобы продолжить себя облагораживать, от косметики давненько уже начало зудеть лицо. Они сегодня с самого утра впахивают, а усталости почти никакой — работают вместе и в радость.

— Ты ребятам это не говори, — у Антона глаза слегка закатываются. — Столько лет прошло, а ты всё ещё не научился думать перед тем, как говорить.

— А ты не научился не лапать меня, пока отчитываешь! Но я же не жалуюсь, — нестройные весёлые фырки всё-таки срываются с улыбчивых губ, и Арсений плечами в издёвке ведёт капризно, пытаясь Антона подвинуть вместе с руками его загребущими, что уже на соски улеглись невинно совершенно, жаром пальцев обжигая даже через рубашку, и обеспечить себе больше свободного места.

Антон усмехается:

— Ещё бы ты жаловался.

— Это уже другой вопрос, — Арсений взгляд в зеркало важный на лицо родное кидает и хмыкает самодовольно, прикрывая глаза и проходясь ваткой по ресницам. — А что за подарок ты подобрал? Я надеюсь, не из магазина приколов?

— Будешь выделываться, следующий подарок тебе будет оттуда, — Антон поцелуй на волосах его оставляет, а после бёдрами о стол опирается, за которым он сидит. — Нет, не из магазина приколов. Им в студию новый звук нужен был. Заказал новые комбики.

— Напомни непросвещённому, кто такие эти ваши «комбики»?

— Это усилители для звука инструментов, родной. Знаешь, берёшь гитару, вставляешь в комбик и радуешься, — и веселья в голосе — хоть отбавляй.

Рука в воздух взлетает и целенаправленно ложится на близко расположенное чужое бедро, хлопая мягко и сжимая, словно антистресс, когда Арсений последние мазки ватным диском совершает, усиленно снимая с себя, маскирующий природой данные синяки, консилер.

— Прям полностью гитару в комбик вставлять? По основание? — Арсений плечами сотрясается тихо, со стула наконец-то вставая с настроением, пышущим энтузиазмом — друзей увидеть в радость всегда. — Разговаривает он со мной, как с умственно отсталым, посмотрите на него!

Антон хихикает тихо, в один шаг рядом оказываясь и в охапку его сгребая, прижимая к себе со спины и носом в шею тычась.

— Я в тебя что-нибудь вставлю по самое основание, — шепчет он, поцелуй оставляя на голой коже. — Я разговариваю с тобой, между прочим, не как с отсталым, а как с любимым человеком, который совсем не шарит в музыке, чудо.

Арсению только и остаётся, что отмахиваться шутливо и чувствовать, как предательски вспыхивает и горит лицо из-за этого пошляка ходячего! Столько лет прошло, а Арсений всё равно каждый раз смущается как первокурсник, краснеет щеками лихорадочно, взглядом неприкаянно бегает, дыханием на мгновение сбиваясь от томительного чувства внизу живота — пусть и мимолётного абсолютно, быстро схлынувшего, но всё равно ведь стыдно дико и волнительно на Антона так из года в год реагировать продолжать! Но тому, благо, козлу любимому, ой, как нравится!

— Я тебя тоже люблю! — только у них в семье этим признанием ещё можно и осуждающе обвинить, брови свои соболиные хмуря и пытаясь сбежать из собственнических объятий в знак активного протеста. — Очень сильно! Дай переодеться!

— Нет, — Антон мычит, приподнимая его слегка и назад пятясь, вместе плюхаясь на диван, вынуждая себе на колени приземлиться. — Я может… соскучился, — он носом к носу тянется в эскимосском поцелуе.

— Сил на тебя никаких нет… — сдаваться без особого боя Арсений уже привык настолько, что его бравада утихает в секунду — продолжительности его воен обзавидовалась бы даже англо-занзибарская, — и он сам повторно тычется в острый кончик носа своим, приплюснутым, а затем ещё ближе порывается, губы желанные поцелуем беглым цепляя. — Я тоже очень по тебе соскучился, тяжело играть, знаешь ли, отвергающего тебя омегу. Я такого рыцаря себе бы заграбастал и не отпускал — не понимаю сценариста.

Антон смеётся:

— Однажды я напишу сценарий про омегу, который решил прикинуться альфой, чтобы поступить в театральный и встретить там свою судьбу, — он пальцами по его щеке нежно проводит. — Мне кажется, это будет пушка. Сыграешь главную роль?

— И в конце они обязательно поженятся? — Арсений к ладони широкой и горячей ластится с блаженно прикрытыми глазами, и всё же подглядывает — зыркает на Антона игриво в тонкие пролёты между пальцами.

— Обязательно, — подтверждает тот, — возможно, даже купят дом у моря и уедут туда воспитывать детей.

Смех Арсения, звонкий и искренний, мягкой вуалью накрывает их двоих, сидящих в обнимку на стареньком, но безумно удобном диване. Гримёрка вся реквизитом заполнена, каждый столик завален всевозможными баночками-скляночками, косметикой и другими, безусловно нужными, средствами. Здесь вообще барахла много — половину выкинуть бы, половину заменить, что-то докупить или хоть немного подправить ножницами или клеем. Но уютнее этого места по значимости в его жизни только их с Антоном квартира — он эту гримёрную любит всей душой.

— А почему у моря, а не у леса? — да, он действительно тот ещё душнила, и да, ему не жаль. Арсений поцелуй ещё один на щеке Антона звонкий оставляет и начинает методично, в намёке, чтобы отпустили наконец-то, ёрзать, всё же озвучивая: — Ну дай мне эту рубашку снять, пока мы её не испортили, это же почти музейный экспонат!

— Арс, — Антон вздыхает тяжело, руками ныряя под эту самую рубашку, пальцами пробегаясь по рёбрам и бёдрами вверх толкаясь, — давай я сам с тебя всё сниму, м-м?

У Арсения дыхание одним махом — хотя правильнее будет сказать «одним толчком» — сбивается судорожно, и он, губу закусив нижнюю с внутренним трепетом, глаза к потолку вскидывает с наигранной драмой, надеясь, что Боги театра его простят и поймут, потому что противостоять этим крепким и хватким ладоням абсолютно невозможно. Арсений даже стараться не будет, какие уж тут попытки? Он слаб, и плоть его влюблённая слаба.

— Снимай… всё… — вышёптывая томно в пространство, живот заведомо втянув от удовольствия.

Антон улыбается поплывше, руками за полы рубашки тянет, помогая снять её и отбрасывая в сторону. Он замирает на пару секунд, разглядывая открывшееся тело — Арсений только от взгляда этого задохнуться готов, семь лет уже задыхается, — и губами по шее скользит, соединяя поцелуями родинки, лишая даже мнимой надежды на восстановление сбитого напрочь дыхания.

— Чёрт, — Антон вздыхает тяжело, ближе Арсения притягивая и тычась носом в сгиб плеча и шеи. — Родной, у нас… проблема. Я презервативы не брал с собой.

Что-то на подкорке сознания вспыхивает смелой, но крайне неокрепшей мыслью и, не имея опоры, оседает доселе неизвестным Арсению чувством — он эту мысль разобрать не успевает, не получается у него ухватить её за хвост. Оттого ступор выходит бессмысленным, непонятным совершенно даже для него самого — впервые у них такое промедление после подобной фразы Антона, а вот забытые презервативы — нет.

Арсений обычно всегда спешит всё прекратить, вспоминает тот стресс на далёком первом курсе — боится повторения, — а сегодня… Мнётся отчего-то, думает неясно о чём, руки Антона своими, извечно прохладными, накрывая, щекой приваливается к белёсой макушке, бездумно взглядом впиваясь в ряды сценических нарядов — продолжает строить из себя немого, удивляя внутреннего самого себя. А потом всё-таки шепчет, скорее вопросительно, осознавая, что никогда ещё в этом вопросе его тон не был настолько неуверенным:

— Тогда… всё-таки не будем сейчас?

— Продолжим вечером, после кафе? — Антон руками по его спине блуждает, поглаживая. — Извини.

Наваждение уходит неспешно, но всё же уходит, и Арсений улыбается нежно абсолютно, влюблённо, подбородок Антона пальцами своими ловя и в поцелуй трепетный увлекая, шелестя на выдохе в самые губы:

— Мы просто неправильно поступаем, я теперь на выходе, помимо паспорта и кошелька, буду спрашивать, взял ли ты кондомы…

Что-то в этой жизни меняется, что-то — неизменно. Арсений всё ещё терпеть не может всей своей смущённой душой это откровенное слово «презервативы» — ну просто звенящая пошлость!

— Ужасная идея… — Антон хихикает тихо, пересаживая его на диван и поднимаясь с места, чтобы вещи его с вешалки взять и подать. — Я просто не вынесу каждый раз смотреть, как ты краснеешь. Поехали уже, а то нас виновники торжества на шашлык пустят за опоздание.

* * *

Празднование годовщины отношений Выграновских — хоть убейте, Антон чуть ли не с первой недели их отношений называет их общей фамилией — проходит гладко и достаточно быстро. Первым сваливает Серёжа, извиняясь и обещая посидеть подольше в другой раз, а завтра у него какие-то важные съёмки — он, в отличие от Антона с Арсением, сразу в кино подался и в театральных движах учавствует крайне редко. А затем и сами виновники торжества во всеуслышание заявляют, что им вообще-то пора дарить друг другу главные подарки этой ночи.

Антон только посмеивается, усаживая друзей в такси и желая хорошо провести время, а после они с Арсением тоже едут домой. Точнее, не домой, а за продуктами — у них стандартная схема, почти каждый рабочий день заканчивается походом за продуктами. Впрок они закупаться так и не научились. Да и сиюминутные «хотелки» никто не отменял. Ему вот приспичило поесть чего-то сладкого, хотя обычно такие желания изъявляет Арсений — в их паре именно он всегда был уничтожителем углеводов.

Кстати, об Арсении. Он весь вечер, с самого выхода из театра, какой-то чересчур притихший. И на него это совсем не похоже, потому что в компании друзей он давно научился не зажиматься, не переживать за всё и сразу, а просто кайфовать от времени, проведенного с близкими людьми — а за эти долгие годы они все стали действительно близки. Наверное, кроме этих троих оболтусов, у них роднее-то никого и нет.

Вот и сейчас, пока Антон стоит на кассе, расплачиваясь за покупку, Арсений уходит куда-то дальше по павильонам торгового центра так, что на время теряется из вида. И вообще уже давно стоило бы привыкнуть к периодическим странностям в его поведении, но Антона каждый раз накрывает какая-то непонятная паника — будто он здесь и сейчас упускает что-то важное и отчаянно не может понять, что именно.

За семь лет отношений они оба научились читать друг друга по одному взгляду, понимать с полуслова и всё в этом духе. Но в такие моменты Антону кажется, что он совсем ничего не понимает. Но он по-прежнему безумно и беззаветно любит этого человека, несмотря ни на что, как бы они порой ни дулись друг на друга из-за мелочей и глупостей.