Глава 2 (1/2)

Влажный воздух отдавал медью.

Элис прерывисто дышала, глотая кислород чаще с каждым шагом.

Они спустились по лестнице вниз, достаточно широкой, чтобы могли пройти два человека.

Коридор общежития был полной противоположностью располагавшимся в кампусе. Если наверху всё выглядело изящно и даже волшебно, то здесь Элис находиться абсолютно не хотелось.

Мрачные каменные стены давили, тусклый свет вынуждал девушку буквально не отрывать глаз от собственных ног, чтобы не спотыкнуться и не проехаться носом по полу. Благо её комната под номером «148» находилась неподалёку от лестницы, поэтому блуждание в полутьме продолжалось относительно недолго.

«Забыли добавить ноль?» — хмыкнула себе под нос девушка, вспомнив историю о писателе Майке Энслине, который жил в номере отеля с подобным номером.

Этот факт не добавлял ей уверенности.

— Мы пришли, мисс Харланд, — раздался голос Паула, прежде чем он поставил её сумку с вещами перед дверью.

Мужчина достал из лацкан своего пиджака ключ с потрёпанным деревянным номером комнаты на тонкой посеребренной цепочке, вложив его в ладонь Элис.

Ключ был наощупь холодным, отчего кожу на женских ладонях закололо. Это казалось странным. Девушка обратила внимание также на то, что руки Паула были ледяными.

«Как лёд», — промелькнуло в её голове, но Элис предпочла оставить свой комментарий при себе.

— Благодарю, мистер Чендлер. Без вас я бы не справилась.

Девушка улыбнулась пусть и натянуто, но вежливость никто не отменял. Она говорила это искренне, но весь восторг испарился из неё, пропорционально глубине, в которой находился так называемый «Улей».

Паул ничего не ответил, чуть кивая головой, подтверждая, что принимает её благодарность.

Не прощаясь, мужчина развернулся и пошёл обратно в сторону лестницы, но спустя пару шагов он обронил:

— Не верьте своим глазам, мисс Харланд.

— О чём вы?

Паул чуть обернулся, смотря на девушку через плечо. Несколько мгновений он просто внимательно рассматривал её, прежде чем неопределённо пожать плечами.

— Они могут обманывать, мисс. Считайте это за странный совет, но мне будет достаточно, если вы будете помнить о моих словах.

Разговор об этом был окончен. Мужчина скрылся во тьме, и только звук его шагов, взбирающихся по лестнице вверх, доносился до Элис.

Почему-то от этих слов стало тревожно. Первая мысль, которая возникла у девушки была о том, что Паул заметил её отношение к общежитию, поэтому он обронил такой странный комментарий.

Она не хотела показаться грубой и намеревалась извиниться перед ним за свою реакцию, потому что Элис показалось, что та могла обидеть его.

Но что-то внутри подсказывало ей, что всё было куда серьёзнее, чем обычное недовольство новенькой студентки на антураж «Улея».

«Не верьте своим глазам, мисс Харланд».

Это место становилось всё страннее с каждой секундой её пребывания, хотя занятия ещё даже не начались.

Элис открыла дверь ключом, входя внутрь осторожно, медленно. Это была комната с бежевыми стенами площадью ровно сто семьдесят два квадратных футов и рассчитанная на двух студентов, судя по нескольким кроватям, расположенных параллельно друг другу.

Количество мебели было ограничено: письменный стол под подоконником, деревянный стул, две тумбочки у подножья постелей и широкий шкаф с зеркалами на дверцах, стоящий параллельно у двери.

Девушке стало сразу некомфортно от тесного помещения, поэтому в голову полезли сомнения о том, стоило ли это всех тех усилий, что она приложила для поступления сюда. Она думала, что столь финансируемая академия явно даст своим студентам условия проживания лучше, чем комнатки с давящими стенами и походившие больше на военные казармы, чем на спальные места «золотой молодёжи» и старательных везунчиков.

Её внимание также привлекла кровать справа, которая была аккуратно застелена, а поверх постельного белья был небрежно брошен серый махровый плед мягкий и уютный на вид.

Элис закрыла за собой дверь и прошла со своими вещами к другому спальному месту, кинув сумку под письменный стол.

В тишине, которая напоминала ей кладбищенскую, девушка стала приводить свою часть комнаты в порядок: вытирать скопившуюся на столе и подоконнике пыль, заправлять постель, разбирать дорожную сумку и укладывать одежду и личные вещи в небольшой шкаф у двери и по полкам прикроватной тумбочки.

Чем больше становилось ясным присутствие Элис в комнате, тем казалось меньше становилась сама комната.

Девушка судорожно вздохнула воздух и повернулась резко к окну, намереваясь его открыть, но первое, что бросилось ей на глаза – металлические решётки и отсутствие ручки. Сразу вспомнилось объяснение мистера Миллера: «Дополнительная защита от слишком эмоциональных студентов в период экзаменов».

Нервный смешок сорвался с женских губ, прежде чем она вцепилась пальцами в волосы на затылке, оттягивая их.

Телефон в заднем кармане её джинс несколько раз завибрировал, оповещая девушку о приёме таблеток.

Вытащив сразу несколько, Элис без воды проглотила горькие пилюли, поморщившись. Алюминиевый блистер пустел прямо на глазах.

Элис закрыла глаза. Четыре секунды – вдох, две – пауза, шесть – выдох, ещё раз по новой. На третьем круге второй секунды тело окончательно расслабилось, приходя в норму, а когда девушка распахнула веки, то комнаты перед ней на пару мгновений поплыла, словно пустынный мираж.

Она глубоко задышала, медленно успокаиваясь и беря эмоции под должный контроль. Истерика была абсолютно ни к чему. Элис никогда не считала себя избалованной девчонкой, которая будет ныть из-за того, что что-то не оправдало её ожиданий.

У неё было тяжёлое время и «Улей» просто стал последней каплей, как ложка, упавшая со стола на пол в самый неподходящий момент.

За своими размышлениями Элис не заметила, как дверь со скрипом открылась и на пороге возникла высокая незнакомка с длинными чёрными как смоль волосами, с которых капала вода. Она была одета в твидовую юбку светло-коричневого цвета, жилетки и белой рубашки.

На сгибе правой руки она несла пиджак, выполненного из того же материала, что и остальной комплект одежды, но ткань была изгваздана чем-то, отдалённо напоминающим грязь, но запах у этой субстанции был точно не петрикора и даже далёким от него.

Элис поморщилась, сдерживая рвотные позывы и желание закрыть нос пальцами. Это было бы неприлично.

Подтянув к себе рукой дорожную сумку за лямку, девушка достала во внутреннем кармане пачку влажных салфеток, а после вытащила парочку из них, протянув их незнакомке, которая неуверенно подошла ближе.

— Дам только несколько, держи, — произнесла хриплым из-за продолжительного молчания голосом Элис, рассматривая внимательно лицо девушки и подмечая на её коже следы от этой дурно пахнущей дряни и следы от ногтей.

Она указала пальцем на своё лицо, не прерывая зрительного контакта с девушкой, демонстрируя с какой стороны у неё субстанция.

Незнакомка не была нервной или дёрганной, а молча вытерла щёку с нужной стороны, кидая взгляд на салфетку, словно убеждаясь, что девушка её не обманула.

— Спасибо, — произнесла она, продолжая умываться. — Новенькая?

— Ага. А ты, я как вижу, старенькая, раз ты кому-то уже успела надоесть.

Губы незнакомки растянулись в кривой улыбке, прежде чем она уверенно кивнула головой.

— Местной элите я сразу не понравилась.

— Издеваешься? — выгнула бровь Элис, не сдержав ответной улыбки. — Дрянные девчонки в реальной жизни? А котёнок с маникюрными ногтями случайно не блондинка по имени Джессика?

Девушка несколько мгновений не комментировала её слова вслух, пытаясь оставшейся влажной салфеткой оттереть въевшееся пятно. Дорогая ткань под её напором скрипела, как только что вымытая посуда.

Элис подняла за руку незнакомку с пола, сажая ту вместе с пиджаком на кровать. Достав ещё несколько салфеток из пачки вопреки своим словам, она стала помогать оттирать эту дрянь с твидового материала.

— Главная стерва – двухметровая груда мышц, которая оттаскала меня по земле и облила чем-то, — пробормотала спустя непродолжительное молчание девушка.

— Значит он действительно киска, раз позволил себе поднять руку на девушку.

Элис произнесла это спокойно без единой дрогнувшей мышцы на лице, но её движения стали более дёрганными и напористыми.

Это не осталось без внимания незнакомки, которая не удостоила девушку ни улыбкой, ни благодарностью, а просто едва слышимо произнесла:

— Розалинда. Розалинда Ландри. Я первогодка из четвёртой башни.

— Своеобразное у нас знакомство, — хмыкнула Элис, прежде чем представиться в ответ мягче. — Элис Харланд. Я тоже первогодка, вторая башня.

Дождь стучит по крыше клуба, словно пальцы, барабанящие от беспокойного гнева – сначала сильно, затем равномерно, заглушая мысли.

Мир снаружи размыт под серыми тенями. Уличные фонари мерцают в лужах, подобно угасающим звёздам, а в воздухе воняет мокрым асфальтом и ржавым железом от Розалинды, сидящей вплотную к Элис.

В комнате единственным источника света была тусклая лампочка, висящая ровно по середине комнаты. Она отбрасывает длинные тени на белые однотонные стены, увешанные эскизами выполненные карандашом над кроватью Розалинды. Закрытое окно дребезжало от каждого порыва ветра.

Укрытые от непогоды девушки сидели в тишине, которая не была пустой, а наполненной чем-то более глубоким, чем слова: пониманием, поддержкой.

Коричневый твидовый пиджак, лежал между ними словно улика преступления, за которое ещё не отомстили. Он пахнет кисло и резко – какая-то отвратительная жидкость, состоящая из смеси машинного масла, отбеливателя и мочи.

Элис тёрла ткань руками, покрытые шрамами и сухостью на сгибах суставов, действуя так нежно, словно очищает кожу новорождённого. Пальцы надавливали кругами там, где пятна упрямо держались в районе ключицы. Спиртоводный лосьон на глазах въелся в одежду, чуть пеня пятна и постепенно убирая мерзкий запах.

— Богатый мудак. Молись, чтобы эта дрянь не содержала его слюни, потому что иначе твой пиджак разъест как от кислоты, — презрительно произнесла Элис, шмыгнув носом, вызывая у соседки по комнате тихий смешок, прикрытый элегантно ладошкой.

Розалинда не плакала, что впечатлило девушку. Глядя исподлобья с небесно-голубые глаза, потухшие от усталости, она была уверена, что её соседка просто стиснула зубы и сразу же ушла прочь, не дав этим шакалам увидеть её эмоции.

Потому что плакать означает терять контроль, а потеря контроля означала, что они победили.

Но сейчас под пение дождя по стеклу, низкие раскаты грома, похожими на боевые барабаны, её дыхание становится менее сдержанным.

Элис слышит это, проводя большим пальцем по ткани прямо там, где грязь впиталась глубже всего, прежде чем останавливается, пока её конечности всё ещё погружены в шерсть.

— Больно? Этот урод ударил тебя? — голос тихий, грубее обычного. Она подняла взгляд на Розалинду медленно, боясь спугнуть девушку резким движением.

Она качает головой, мол, нет, но голубые глаза в противовес заблестели.

— Я в порядке, — шепчет Розалинда. — Просто ненавижу грязь.

Не говоря больше ни слова, Элис расстилает пиджак на своём письменном столе и, достав свою зубную щётку и стеклянную баночку с солью, рассыпала её по пятну. Она наклоняется вперед, пока плечи полностью не загораживают свет, и начинает осторожно вычищать эту мерзость с ткани мягкой щетиной.

Очищение, рожденное не яростью, смягченной заботой к незнакомке.

Когда наконец большая часть пятна исчезает, девушки молча понесли пиджак в сторону женской душевой, вымывая соль и грязь с пиджака. Они вместе сушат его, разложив на полотенце, растянутом на их коленях, и нежно надавливая ладонями вдоль швов, словно штопает что-то большее, чем просто ткань.

— На занятия возьми мой пиджак. Всё равно я не привыкла к подобной одежде. — затем она добавила тише. — Да и запачкать будет не так страшно.

— Благодарю, но не думаю, что твой пиджак подойдёт.

— Думаешь на груди не застегнётся? — Элис бросила красноречивый взгляд на пухлые формы соседки, выпирающие из-под блузки, и откинулась спиной на стену позади себя, скрестив руки на груди.

Она невольно улыбнулась шире, увидев, как Розалинды застенчиво отвела взгляд в сторону, покраснев.

— Немного.

Зеленые глаза Элис сверкают, не гневом на неё, а мягкостью, видя, что беспокойство из-за испорченного пиджака наконец-то отошло на второй план.

— Всё равно возьми, накинь его на плечи. На улице холодно, так что я не думаю, что твой пиджак успеет высохнуть до завтра.

— А тебе не будет холодно?

— Я толстокожая.

Их взгляды пересеклись. Пухлая нижняя губа Розалинды чуть выпятилась вперёд, чуть задрожав, словно девушка вот-вот расплачется. Хотя Элис не могла знать наверняка из-за специфичного макияжа, состоящего из розовато-персиковых оттенков на глазах и мелких блёсток, делающих эффект влажных глаз после слёз, а также румян на бледном лице.

— Почему ты мне помогаешь?

— Мне нужно было оставить тебя одну разбираться с этим дерьмом? — хмыкнула Элис, наклонив голову вбок. — Ты, если увидишь, что человеку стало плохо на улице, то пройдёшь мимо?

— Нет, я бы помогла. Но эта ситуация не подходит под разряд «экстренных». Из-за испорченной одежды не вызывают скорую.

— Не вызывают, ты права. Но раз уж мы теперь соседки, то мне кажется, что нужно помогать друг другу. Не думаешь, что будет правильнее жить рука об руку эти четыре года, мисс Ландри?

Розалинда не долго обдумывала слова девушки, прежде чем с довольной улыбкой сесть к ней поближе, отжимая влагу с пиджака уголком полотенца.

— Я согласна, мисс Харланд.

— Вот и славно.

Снаружи дождь продолжает идти, тьма от туч стремительно надвигалась на академию, но в этой крохотной комнатке под мерцающей лампочкой на вытертом твиде, слегка окрашенном по краям в золотисто-коричневый цвет, появилась остатками соли противоречивая истина – некоторые люди не спасают речами, а делают это молча в согнутом положении, оттирая грязь с ткани, словно смывали саму ненависть.

***

Первая неделя была наполнена напряжением настолько сильным, что становилось дурно.

Элис не замечала присутствия Розалинды, за исключением редких взглядов, когда девушка замирала, стоило Харланд сделать резкое движение, или как тонкие пальцы сжимали крепче корешок книги.

Они не говорили друг с другом без необходимости, и даже в таком случае слова Элис были кроткими и сухими. Девушки бормотали короткое «двигайся», когда тянулись к одному и тому же ящику, и сдержано кивали, когда передавали соль во время еды.

В среду Элис заметила пиджак соседки в углу между прикроватной тумбочкой и постелью девушки. Ткань была скомкана и пропахшая тухлым, гнилостным ароматом, как и в тот день, когда они впервые встретились с Розалиндой.

Подняв одежду соседки без слов, Харланд оттирала пятна в раковине женской душевой, пока ткань не стала грубой, но чистой. Элис оставила её висеть на спинке стула и также молча ушла в библиотеку, готовиться к предстоящему семинару.

Ландри не поблагодарила соседку вслух, но утром девушка увидела на своей прикроватной тумбочке стаканчик с крепким кофе и аккуратной подписью на нём: «Сахар не добавляла».

Последующие дни инцидент никто из них не упоминал, но Розалинда перестала вздрагивать, когда девушка заходила в комнату, а Элис приоткрывала окно во время курения.

Через пару дней Харланд, вернувшись в «Улей» после окончания занятий пятничным вечером, услышала медленный гитарный риф, едва ступила на порог комнаты. Девушка замерла, услышав знакомую мелодию, бросив взгляд на соседку, которая сгорбилась над тетрадью за письменным столом.

Динамики ноутбука тихонько потрескивали под песню «Знаменитый синий плащ», а хриплый голос Леонарда Коэна разносились по затхлому воздуху общежития.

— Ты слушаешь Коэна?

Розалинда вздрогнула, едва не опрокинув свой кофе на конспекты. Несколько секунд она смотрела на девушку, приоткрыв рот, не понимая, стоит ли ей заранее извиниться или сбежать.

— Да, — произнесла Ландри нерешительно, прежде чем добавила тише, неуверенно. — А ты…?

— «Песни любви и ненависти»<span class="footnote" id="fn_41110196_0"></span>, — перебила Элис хриплым голосом, садясь на кровать напротив девушки. — Это лучший альбом.

Песня продолжила звучать между ними, наполняя пространство словами о письмах и сожалениях.

Между ними воцарилось молчание, которое через несколько мгновений прервал звонкое фырканье Розалинды. Это был не совсем смех, но близко к нему.

Девушка выгнула правую бровь, глядя, как обычно неловкое выражение лица соседки рассеивается, превращаясь в практически беззаботное из-за энергично дёргающихся уголков пухлых губ.

— А твоя любимая композиция «Лавина»<span class="footnote" id="fn_41110196_1"></span>? Как очевидно, — пробормотала под нос Розалинда. Напряжение в её плечах заметно спало.

— Говорит человек, кто знает творчество Коэна по фильму Зака Снайдера, — Элис ухмыльнулась, кивая подбородком в сторону кружки соседки, на котором красовался кадр из фильма «Хранители».

— Песня «Аллилуйя»<span class="footnote" id="fn_41110196_2"></span> – бессмертная классика, — закатив глаза, Розалинда протянула руку и увеличила громкость.

Прислонившись к подоконнику спиной, Харланд закурила, просунув руку сквозь прутья решётки, чтобы приоткрыть окно.

Девушки не произнесли больше ни слова. Дым клубился к потолку, смешиваясь с горячим паром от кружки с кофе, сплетаясь воедино и танцуя в воздухе, под медленный аккомпанемент и мужской голос, поющий о любви.

Следующим вечером история повторилась. Розалинда сидела на краю кровати, отбивая пальцами по коленям неопределённый ритм. Из ноутбука доносились знакомые ноты саундтрека к фильму «Хранители» громче, чем до этого, звуча практически дерзко с такой громкостью.

Она покосилась на вошедшую Элис, и девичий подбородок дёрнулся с вызовом, вызывая у Харланд улыбку.

Девушка покачала головой на ребячество соседки, но промолчала, опускаясь вновь на изножье своей кровати, потянувшись пальцами к пачке сигарет в кармане брюк. Тот же жест, привычный им двоим ритуал. Но помимо «Камела», грубые мозолистые пальцы достали потрёпанную кассету, которую Элис положила поверх конспектов Розалинды.

— Третий студийный альбом. Первоначальный тираж, — сдержанно произнесла Харланд, проводя вспотевшей ладонью по дёрнувшемуся колену. — Можем послушать на кафедре музыкально-инструментального искусства, если хочешь. Я видела там магнитофон.

Ладнри медленно моргнула, ошарашенно переводя взгляд с кассеты на девушку и обратно, осторожно ощупывая подарок.

— Это...

— Тысяча девятьсот семьдесят первый год. Ага, — огонёк зажигалки осветил резкие черты лица, также быстро погаснув. Элис сделала долгую затяжку, прежде чем продолжила, глядя на соседку сквозь дым. — Пришлось звонить тёте, чтобы та передала её через курьера.

Пальцы зависли над потёртым, но невероятно ценным куском пластика, прежде чем аккуратно сунуть его в сумку.

— Как насчёт обеденного перерыва?

Харланд кивнула, завалившись на постель, не раздеваясь.

***

В тесном и тёмном вагоне стоял жуткий холод, который пронизывал костлявое тело, едва прикрытое тканью, насквозь.

Ветер был настолько северным, что казалось будто тысячи льдинок-иголок впиваются в тонкую кожу заледенелых конечностей. Дуновение пробиралось из щелей деревянного сооружения и завывало свою монотонную песню – это нагоняло необъяснимую тоску.

Ехали люди в тесноте, заваливаясь на друг друга и рядом лежачие трупы. Неудивительно, что совсем скоро количество тел конвоиры просто перестали считать, а чуть погодя и вовсе начали сбрасывать на ходу из вагонетки некоторые из них. Это происходило в том случае, когда отвратительный запах становился совсем невыносимым, а человеческих останков становилось всё больше и больше.

В этой «коробочке» стоял невообразимо тяжёлый спёртый запах гнили. Дышать было почти невозможно. Некоторые люди, дабы хоть немного спастись от этого амбре, утыкались носами в собственные грязные ладони и подмышки.

Были и те, кто по всей видимости перешёл грань реальности и адекватности в своём сознании. Они находили этот запах привлекательным и даже аппетитным, поэтому люди могли наблюдать за тем, как «звери» с особой осторожностью и жадностью припрятывали в укромном углу куски полуразложившегося сырого мяса.

По всему вагону разносились звуки громкого чавканья, которые заставляли желудок девушки предательски покалывать от чувства голода. Довольное мычание из грязного рта слегка приглушалось благодаря длинным женским пальцам с голубыми жилками, что пачкали подбородок и шею.

Когда по ключицам безумца стала стекать кровь вперемешку со слюнями, к горлу девушки подошёл ком и остатки крайне скудной пищи вперемешку с желчью вырвались наружу. Она поморщилась и зарылась носом в сгиб своего локтя.

Внезапно до неё донёсся протяжный и жалостливый плачь, что отдавал тянущей болью в сердце. Плачь, который перерастал в не то безмолвный крик, издаваемый нутром и широко открытым ртом, не то в причитания и молитвы на незнакомом языке.

Потом была колыбель. Такая тихая-тихая, кою поначалу было даже не расслышать. Слабая мелодия раздавалась рядом с широкой дверью повозки, что с каждым движением опасно ходила ходуном.

Рядом с этой дверью сидела худощавая женщина. Крупный нос, выпуклые глаза и длинные лоскуты свисающей кожи выдавали в ней когда-то тучную, крепкую женщину. Перед девушкой сидел не живой человек, а скелет.

Её потрескавшиеся губы без устали нашёптывали песнь. Голос иногда вздрагивал от порыва ветра, проникающего сквозь прогнившее дерево, и повышался на октаву. Окостенелые ледяные руки не переставали качать малыша на вид лет трёх-четырёх. Она с отчаянием сжимала его крохотные плечики своими чумазыми пальцами.

Самым пугающим были её болезненно-белые уста, вытянутые в улыбке. Эта улыбка не была похожа на материнскую, которая имелась у любящей матери или на чью-либо ещё, что она когда-то могла лицезреть раньше. Было в этой улыбке что-то обречённое и умиротворённое одновременно, что заставляло девушку обхватить себя в некой защите руками, но не отвести взгляда от данного обряда.

Светловолосый и немного неопрятно выглядящий конвоир, что находился поблизости к бедной незнакомке, не посмел прервать этот процесс. Видно даже в нём проснулось нечто отдалённо напоминавшее человечность.

Малыш был без движения. Это было совершенно не то, когда маленькие детки спят сладко на нежных материнских руках, скрывая лицо в женских ладонях, или на боку в теплой постели, прячась от лучей надоедливого солнца.

Его руки, нет, детские косточки, обтянутые тонкой кожицей и отдалённо чем-то напоминавшие спички, свисали вниз, дёргаясь лишь от такта движения этой вонючей «скотовозки».

Маленький ротик был приоткрыт и, если присмотреться, то даже при столь отвратительном освещении можно было увидеть на уголках его губ тёмно-красные корочки, смешанные с чем-то светлым иным и неприятным.

Из одежды не нём была лишь какая-то измызганная ткань. Она так настойчиво покрывала его макушку, что задралась в районе животика, где всю брюшную полость покрывала грязно-зелёная краска, покоящаяся под кожей.

В нос стало отдавать кисло-сладким запахом, от которого желудок выворачивало наизнанку, а во рту обильно начинал скапливаться склизкий солоноватый сок. Так пах сад в конце августа и сентябре. Запах гнилых яблок, что отживали последние дни под широким и ветвистым деревом, сковал девичье горло в отвратительном удушье.

Слишком жестоко. Бесчеловечно. А убитая горем мать всё пела и пела тихую колыбель, кою поначалу было даже не расслышать.

Девушка не знала точного времени, пока несколько мужчин не открыли прямо на ходу тяжёлую дверь, и её не ослепил нежно-розовый рассвет солнца. Насладиться лучами и свежим воздухом не удалось, ведь её внимание отвлёк отчаянный хрип матери, когда на её глазах солдаты выкинули по дороге маленькое тельце, облачённое в изодранную простынку с жирными пятнами на ней.

Конвоир, который до этого хранил молчание и не смел вмешиваться в процесс, склонил светлую голову в скорби и заметно напрягся всем телом.

Не только девушке теперь будут во снах наведываться детские ручки, отдалённо напоминавшие спички.

Шорох простыней разбудил Элис. Звук был достаточно шумным, чтобы вырвать девушку из сна моментально.

Когда Харланд распахнула веки, её взору предстало, как лунный свет очерчивал впадины под глазами соседки, делая девушку более изнеможённой, чем она была.

Розалинда не кричала, это было первое, что она заметила. Ландри сидела на кровати, сгорбившись и цепляясь в простыни до побеления костяшек. Капелька пота скатывалась по лбу вниз к левой щеке с отчётливым отпечатком подушки. Дыхание вырывалось из неё резкими, прерывистыми хрипами.

Тишина – именно это удивило девушку в первую очередь. Она не издала ни звука, испуская лишь сдавленные вздохи и шелест одеяла от дёрганных неконтролируемых движений конечностями, которые запутались в простынях.

Элис наблюдала за ней секунду, две, прежде чем спустила ноги с края кровати.

Розалинда не отреагировала на приближение соседки, слишком поглощённая собственными мыслями, кошмаром, который явно всё ещё терзал её. Вблизи Харланд увидела, как зрачки девушки расширились от ужаса, а побледневшие губы дрожали, пытаясь произнести хоть слово.

Она помедлила, а затем осторожно протянула руку к Ландри. Ладонь Элис легла на женский затылок, пальцами зарываясь в чёрные влажные пряди на затылке. Этот жест был непривычным для холодной и отстранённой Харланд, которая не могла похвастаться эмпатичностью, но эта неуклюжесть и ощутимая неловкость в движениях буквально кричало, что это было самым нежным, что она могла сделать.

Розалинда вздрогнула, а взгляд стал более осознанным. Её плечи вздрогнули с прерывистым шумным вздохом, когда девушка поддалась вперёд, прижавшись лбом к груди соседки.

Она не плакала, но дрожала, словно в лихорадке. Мурашки раз за разом атаковали бледную кожу, которую растирала Элис свободной ладонью, крепче прижимая соседку в объятиях. Харланд чувствовала, как сердцебиение Розалинды ощутимо отдавалось в рёбра.

— Каждую чёртову ночь, — её дыхание согревало кожу сквозь тонкую ткань растянутой футболки.