Глава 1 (1/2)

Девушка, цепляясь за дверь побелевшими пальцами, прильнула виском к деревянному проёму, прислушиваясь. Она боялась выглядывать, опасаясь, что сердце просто не выдержит, увидев это вновь. Свеча в её руке дрогнула.

Щелчок. Раздавшийся так близко к уху звук оглушал не хуже фейерверка, залпы которого один за одним выстреливали вблизи окон спальных районов в позднюю ночь.

Мир замер, а вместе с ним и кровоток по всему организму, вызывая покалывание под кожей. Но она всё продолжала вслушиваться в шёпот ветра, скрип половиц, капанье из повреждённой трубы где-то глубоко в стенах и собственное дыхание, пытаясь распознать в этих звуках нечто иное, необычное.

Борясь с онемевшими конечностями, девушка выглянула из-за двери, открывая её медленно, осторожно, стараясь не издать лишнего шума и не привлекать к себе внимание. В темноте длинного коридора, где на натёртом полу мерцал свет свечи, она тихо двигалась вперёд, кралась, окутанная тенями и страхом.

Девушка ускорила шаг, как могла, сдерживая всхлип. Мокрая ткань облепляла тело подобно бумаге. Она мешалась, раздражала до истерики, подступающей к горлу с каждым шагом.

Этой ночью луна не светила сквозь витражи. Её полностью поглотили густые облака несколько часов назад, поэтому впереди простиралась тьма, вынуждая бродить буквально наощупь.

Внезапно ногти с глухим стуком задели деревянные поручни, и девушка тут же схватилась за них крепко, замирая. Она поняла, что достигла лестницы, пыталась заглянуть вниз и разглядеть хоть что-то, но это оказалось бесполезно. Студентка крепче сжала свечу, почувствовав, как воск медленно потёк по пальцам, обжигая их.

Пламя опасно замерцало, прежде чем резко погасло, но девушка успела заметить, как дыхание стало видимым от резкого похолодания.

Один.

Наступила тишина, ещё более гнетущая, чем прежде.

Два.

Она резко вдохнула воздух сквозь стиснутые зубы, дрожащими пальцами пытаясь нащупать коробок спичек.

Три.

Холод становился сильнее. Плотный, как бархат, пропитанный кровью, он давил, полз по её рукам, подобно змеям.

Четыре.

Женские пальцы дрожали вокруг медного держателя с резными ликами святых, почерневшего от воска и времени. Девушка только и могла, что причитать под молитвы, а в голове набатом шёл счёт.

Пять.

Раздался хруст стекла, раздавленный чьей-то ногой, да так медленно, отчётливо, словно некто во тьме коридора специально растягивал звук, создавая напряжение. Сердце девушки остановилось на середине пульса, а рука дрогнула. Тонкая спичка упала на пол. Осталась последняя в коробке.

Шесть.

Нечто глядело из темноты, наблюдало за попытками девушки длинными ногтями достать из спичечного коробка ещё одно древко. Раздалось чирканье спички – ничего. Ещё раз и в глаза ударила короткая крохотная вспышка, которая не разгорелось в полноценное пламя.

Семь.

Ещё одна попытка, но девушка уже не пыталась сдержать тихий плач. Она скулила, шепча раз за разом:

— Давай, ну же. Давай.

Восемь.

Тяжёлые шаги стали медленно приближаться к ней, а из коридора послышался грубый голос с отчётливой хрипотцой и издёвкой в голосе:

— Девять.

Девушка не стала даже пытаться зажечь свечу. С визгом она бросилась прочь, пробежав мимо лестницы, и рванула со всех ног вперёд.

Проносясь мимо дверей, студентка не чувствовала усталости из-за адреналина, по памяти преодолевая поворот за поворотом. Она бежала, не оглядываясь, руками цепляясь за стены, ломая наращенные ногти.

Очередной поворот, впереди только стена. Опираясь ладонью за укол, девушка захрипела, пытаясь отдышаться. Слюна ощутимо стекала по пересохшему горлу.

Прижавшись спиной к холодной стене, студентка всё-таки зажгла свечу той самой последней спичкой, понимая, что если свет больше не защитит её, то хотя бы поможет найти укрытие.

Широко распахнув свои глаза, она подняла руку со свечой. Света было недостаточно, но устойчивое золотистое сияние пронзило тьму, открыв торцовую стену, увешанную портретами бывших директоров. Их безжизненные глаза на холсте казались пугающе живыми.

Присмотревшись, девушка поняла, что её пугало в картинах – головы людей были обращены в противоположную сторону от неё.

Нечто выглядывало из-за противоположного угла, внимательно наблюдая за каждым нервным действием своей жертвы.

Неестественно длинные крючковатые пальцы с заострёнными ногтями поочерёдно беззвучно постукивали по стене, беспрерывно шевеля ими, словно хвастаясь.

Её рот слегка приоткрылся, но крика не было. Он застрял где-то глубоко в горле от леденящего душу страха, от которого тело абсолютно не слушалось. Она не замечала слёз, градом льющихся из глаз, всхлипов, которые булькающим звуком выходили из покусанных губ.

Свеча вновь потухла.

***

У города по соседству с Детройтом давно не было официального названия, которое бы большинство людей использовали. Когда приезжие расспрашивали местных о том, куда они забрели, те не задумываясь называли это место Устами Хэвена, но не потому, что здесь было безопасно. Совсем наоборот.

Он так назывался, потому что когда-то должен был стать убежищем для иммигрантов, ветеранов войны и беглецов. Но теперь этот город лишь скелет, одетый в неон и сталь, умирающее маленькое государство в государстве, поддерживаемое преступными синдикатами, шепчущимися в подвалах и барах подобно призракам, вооружённых до зубов.

Уста Хэвена вдыхали дым из труб и выдыхали слухи с ароматом пороха.

Его горизонт был исписан, но не стеклянными небоскрёбами, как в Нью-Йорке или Сеуле, а сломанными шпилями церквей, обнесённые сетчатыми заборами, заброшенными фабриками с выбитыми окнами и высотками, где освещены только пара верхних этажей, которые занимали люди, которым принадлежала эта земля.

Улицы были разделены на территории. Их украшал потрескавшийся асфальт, вдоль которого тянулись грязные закусочные, покрытые граффити тату-салоны, стрип-клубы, используемые как прикрытие для хранения огнестрельного оружия.

Ночью рычание «Харлеев» эхом разносилось по переулкам.

На Багровом причале гнили доки, а контейнеровозы прибывали каждый день в три часа ночи: одни перевозили наркотические вещества, а другие контрабандистов, везущих неугодных людей, упакованных в ящики с замороженной рыбой и надписью «скоропортящиеся товары».

В глубине района Завеса обитали оккультисты, художники, обезумевшие после потери престижа, учёные и поэты, пишущие запрещённые тексты о богах, которых они видели танцующими за плотно сомкнутыми веками после приёма медикаментов.

Но среди ржавых мостов, гудящих под ночными поездами, под мерцающими вывесками с надписью «Отель», в которой не хватало двух букв, поэтому она читалась как «Горячая Л», и надписями: «Она была здесь», нацарапанными рядом с пулевыми отверстиями, стоял многоквартирный дом. Он был ничем не примечательный, если не считать нескольких окон, которые всегда светились тёплым светом даже после полуночи.

В этом обшарпанном доме была квартира на третьем этаже с окнами во двор и единственным чистым балконом, облагороженный горшками с бархатцами, которые миссис Харланд посадила вместе с Элис несколько месяцев назад.

Собирая густые тёмно-русые волосы в небрежный пучок, девушка пристально всматривалась в собственное отражение в зеркале, придирчиво хмуря брови. Элис не хотелось наряжаться и привлекать к себе излишнее внимание и без этого предчувствуя косые взгляды от будущих одногруппников и преподавателей по причине её зачисления спустя чуть больше месяца после начала учебного года.

Однако дешёвая и потрепанная временем резинка всё никак не хотела, хотя бы минимально, красиво ложиться, издеваясь и подначивая девушку пойти с распущенными волосами. Напряжение нарастало изнутри то ли из-за мелких неурядиц, преследующих Элис всё утро, то ли из-за предчувствия чего-то плохого и неизбежного. Она старалась отмахнуть от себя негативные мысли, так навязчиво лезущие в голову, куда-нибудь подальше.

Осень в Уста Хейвена не пришла, а вторглась и далеко не с нежным золотом или шепчущим ветром, как в тихих городских парках, где влюбленные гуляли, держась за руки. Здесь межсезонье подкралось, как нож между рёбер медленно, тихо и резко.

К середине дня небо приобретало болезненный медный цвет подобно старым монетам и никогда не темнело полностью с наступлением темноты, будто сумерки застряли между мгновениями, не желая сдаваться ни тьме, ни свету.

Деревья, которые все ещё росли вдоль улиц криминального района Айрон-Роу, не столько цвели осенними листьями, сколько истекали багряными пятнами на мостовой после того, как буря с завыванием обрушились на город.

Листья липли к мокрому асфальту, сверкающему от маслянистой дождевой воды и чёрт знает, чего ещё. А когда мимо проезжали мотоциклы? Они разбегались, подобно испуганным крысам, спасающимся от чего-то похуже огня: напряжённой тишины перед выстрелами, эхом разносящимися по кварталам ровно в два часа ночи.

Туман с каждым днём окутывал всё больше пространства, густо катясь вдоль реки, которая прорезала Уста Хейвена насквозь под ржавыми железнодорожными мостами, куда влюбленные иногда ходили прыгать.

Тусклый солнечный свет освещал дорогу. Асфальт укрывали вымоченные дождевой водой и грязью желтоватые листья. Слякоть была неприятным дополнением к тяжёлому дню.

Даже несмотря на закрытые она чувствовала запах выхлопных газов автомобилей – сладковатый и маслянистый, оставляющий неприятное послевкусие у корня языка. Он перемешивался с уличной свежестью, создавая тот самый неповторимый «осенний аромат».

В чёрном Мерседесе<span class="footnote" id="fn_41110185_0"></span> приятно пахло.

Элис молчала всю дорогу и была благодарна водителю, что он не задавал лишних вопросов, когда увидел красные разводы от когтей на шее и трясущееся руки. Единственное, что он сделал, так это заехал на ближайшую заправку и купил девушке кофе.

Её зелёные глаза не отрывались от быстро сменяющегося пейзажа за окном. Элис пыталась себя занять хоть чем-то, перевести внимание, взбодриться, но сейчас внутри неё была только пустота, сменяющаяся чувством подступающей истерики.

Издав судорожный вздох, девушка замерла подобно статуе, прислушиваясь к собственным ощущениям и боясь разреветься вновь.

Не важно, закрыты ли были веки, перед её взором из раза в раз оказывались кадры из дома. Место, в котором она должна была чувствовать себя лучше всего, напрочь потерял былые краски и радость, разлагаясь в скорби.

Хлопок. Входная дверь с шумом закрылась, а следом с коридора стало раздаваться невнятное бормотание и шуршание куртки.

«Явился, — девушка поморщилась. — Как ему не лень искать алкоголь днями напролёт?» — нервно потирая ладонями заспанное лицо, девушка медленно побрела к двери, пошатываясь от лёгкой боли в неразработанных мышцах бёдер.

Элис не верила, что увидит отца в адекватном состоянии. Скорее всего, он, как всегда, улёгся в уличной одежде на своём потрёпанном диванчике на кухне, не осмеливаясь лечь в постель, где когда-то он спал вместе с супругой. Девушка надеялась, что тот уже на подходе к дому начал засыпать, и, оказавшись в горизонтальном положении, сейчас наблюдал счастливые сны.

Луна своим мягким светом освещала кухню, давая в январской мгле рассмотреть, если не каждый завиток обоев, то хотя бы контуры кухонной утвари, стоящей на тумбочках.

В углу стоял потрёпанный временем диван. Его обивочная ткань во многих местах была порвана, а из дыр, словно первый снег в ноябре, поблёскивал на свету синтепон. Подлокотники были не в лучшем состоянии – на ткани мелькали пятна от томатной пасты, грязи и чего-то жирного. Только смотря издалека на этого «уродца», в носу начинало неприятно свербить от предполагаемого запашка.

Они с тётей Энн несколько месяцев намеревались вынести эту мебель на ближайшую свалку. Если разговор происходил тогда, когда отец был трезвым или слегка выпившим, то он буквально вставал в боевую стойку, не позволяя выкинуть его «старичка». Мужчина недовольно бурчал, что лучше и удобнее дивана сейчас не купить. Элис данное заявление даже не пыталась оспорить, грустно улыбаясь.

Это была необычная мебель. Казалось, диван занимал точно такой же статус важности в семье, как собака или кот. Девушка часто наблюдала за тем, как отец, наблюдая за напряжённым моментом в фильме, невольно поглаживал мягкую ткань обивки, успокаиваясь.

Этот «уродец» был некогда одним из предметов гордости покойного деда Элис. Джонатан Харланд своими руками искал и обтачивал деревяшки, покупал все материалы. Несколько бессонных ночей за работой и подарок в честь первой годовщины свадьбы своего горячо любимого племянника и его невестки был готов.

Время не щадит никого. Будь ты человек или купленная за большую сумму бездушная вещь, итог один – когда-нибудь от тебя останутся лишь воспоминания.

Элис никогда не забудет глаза отца, смотрящего на бездыханное тело собственной жены. Упав на колени, он мозолистыми пальцами сжимал её руку, исцеловывая каждый сантиметр ледяной кожи, окропляя ту горячими слезами. Мужчина не готов был отпустить «её».

Сухой кашель прервал мёртвую тишину.

Эдвард Харланд лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку.

«Снова», — девушка медленно приближалась к родителю, обходя босыми ногами следы грязи и снега от подошвы.

В нос ударил запах пота и перегара. Они создавали омерзительное сочетание ароматов, от которого накатывали приступы тошноты. Элис не может привыкнуть к подобному, как бы не старалась.

Присев на колени перед отцом, девушка аккуратно стянула с него обувь и поставила её рядом на пол, пачкая тонкие пальцы. Брезгливо поморщившись, Элис вытерла их об обивку.

Зимний пуховик поддался женской хватке, сползая с крепких плеч. Эдвард машинально приподнялся, пугая девушку, и вытащил конечности из рукавов. Он замер, упираясь руками в мягкую поверхность.

— Пап, — Элис погладила мужчину по голове, чувствуя кожей жёсткие короткие волосы. — Плохо? Воды будешь?

Ответом ей послужило неразборчивое бурчание и едва слышимое хриплое:

— Нет.

Больше ей здесь делать было нечего.

Девушка слегка надавила на спину отца, укладывая и поворачивая его голову так, чтобы тот не задохнулся во сне. Мужчина подрагивал. Элис сначала не заметила этого, но сейчас, оказываясь совсем близко, она отчётливо чувствовала вибрацию руками и слышала клацанье зубов друг об друга.

«Где же ты так налакался?» — отряхивая принесённый плед, девушка набросила его на отца, заботливо укрывая от сквозняка каждый кусочек разгоряченного алкоголем тела.

Элис вновь села на колени, внимательно вглядываясь в напряжённое морщинистое лицо. Прямой нос был синеватым и опухшим, а у ноздри были перепачканы засохшей кровью. На щеке были мелкие царапины, говоря о том, что мужчина скорее всего проехался лицом по ледяной дороге, поскальзываясь.

«Может, ему кто-то помог», — она снова бросила взгляд на некогда здоровый и красивый нос родителя.

Девушка понимала, что должна уйти спать, немного отдохнуть, но не могла заставить себя двинуться с места.

Она смотрела на него ровно три секунды не моргая, пытаясь запечатлеть его в памяти таким – просто спящим, отгоняя мысли о его алкогольной зависимости прочь.

Это был её маленький ритуал с тех пор, как умерла мать. Элис пыталась успокоится, убедить себя, что мужчина просто спит и дышит.

Нежно поглаживая костяшками пальцев отцовскую щетину, слёзы застилали глаза девушки, а грудь атаковала ноющая боль.

Девушка больше не могла видеть его таким. День изо дня наблюдать за тем, как мужчина сам копает себе могилу, закидывая бутылки в образовавшуюся яму и пачкая собственный гроб этиловым спиртом.

Из размышлений её вырвал шёпот:

— Пришёл?

Женщина выпорхнула из спальни, обхватывая себя в защите руками. С каждой секундой того, как она смотрела на мужа своей покойной сестры, морщины на её лице стали провялятся чётче.

После смерти сестры Энн Уайт казалась старше собственных лет. Заспанная, со следами от подушки на щеке, она нервно поглядывала то на мужчину, то на племянницу.

— Как видишь, — отвернувшись, Элис постаралась как можно незаметнее вытереть влагу с глаз, дабы не травмировать нервы тёти сильнее.

Ей и так приходилось несладко.

Тяжело вздохнув, Энн опустилась рядом с Эдвардом, примкнув лбом к его лбу и прикрыла глаза.

— Милая, иди спокойно спать. Я отведу его в кровать, не волнуйся.

Кивнув, девушка направилась на вход из кухни, замерев подобно мраморной статуе от фразы:

— Эдди, ты опять к ней ходил? Молодец, что больше у могилы не спишь. Ей тоже покой нужен, не тревожь её по ночам, — её голос дрожал.

Старые пыльные часы на стене показывали без десяти одиннадцать, когда тяжёлая скрипучая входная дверь захлопнулась за выбегающей на мороз Элис в тонкой материнской ночнушке, а вслед за хлопком послышался короткий, но отчаянный девичий крик.

В носу защипало, предвещая мрачное тоскливое настроение следующие два, а то и все три часа поездки.

«Надо успокоиться» — дрожащие пальцы залезли во внутренний небольшой кармашек чёрной сумки, достав алюминиевую блистерную упаковку с таблетками. С задней стороны каждого маленького кармашка на металлической фольге были написаны кривым почерком цифры маркером.

Достав таблетку под номером семь, Элис накопила во рту достаточно слюны, прежде чем проглотить её вместе с препаратом.

Элис не могла понять, её атаковала мигрень, повышенное давление, или же подобным образом проявлялись признаки панической атаки, но даже прислонившись виском к ледяному стеклу автомобиля, девушке не стало легче ни на миг, а чувство тревоги становилось всё более ощутимее.

«Скоро уже мы приедем на место?» — промелькнул вопрос в голове, который девушка не стала озвучивать вслух.

Чем сильнее она уходила с головой в диалог с самой собой, тем сильнее ей хотелось разреветься. Расплакаться навзрыд, словно младенец – громко и яростно, чтобы весь мир услышал её чувства, боль и разочарование, но лицо оставалось бесстрастным несмотря на бурю в груди.

Спустя время тревога сменилось долгожданным спокойствием, которое медленно расползлось по её телу. Конечности стали ватными, а голова опустела. За своими мыслями она не заметила, как задремала, откинувшись на сиденье и скрестив руки на груди, словно обороняясь.

Каменные заброшенные джунгли вскоре сменились лесными пейзажами, мелькающие за окном бесконечной полосой.

Черный лес – название, данное не картографами, а шёпотом тех, кто забрел слишком далеко. Его не было ни в одном GPS-навигаторе, туда не вели никакие автомагистрали, а только тропы, протоптанные тусклым светом, прорывающегося сквозь кроны.

Деревья возвышались подобно стражам с корнями, извивающимися под пропитанной мхом почвой. Их ветви не колыхались, а дышали.

Птиц здесь не было, только их отголоски. А иногда, когда ветер проскальзывал сквозь потрескавшиеся каменные арки, наполовину увитые плющом, из-под земли доносился звук, похожий на далёкое пение. Не латынь. Не какой-либо другой живой язык, но что-то определённо древнее.

Элис услышала это, открыв резко глаза и прильнув к окну курносым носом.

— Приехали, мисс Харланд, — раздался мужской голос с водительского сиденья.

Девушка кивнула скорее автоматически, чем осознанно, не отводя взгляда от окна.

Туман стелился низко, не поднимаясь выше колена, словно нечто сознательное, двигаясь против ветра.

— Красиво, — прохрипела она, услышав в ответ утвердительное мычание.

Середина осени наступила, подобно синяку на небе тёмно-фиолетовым на рассвете и ржаво-красным к закату.

Лес вокруг академии словно истекал кровью. Деревья здесь не сбрасывали листья, а падали перед крепкими стволами в благоговении. Их узловатые корни трещали под ногами студентов, которые стояли под величественными кронами и курили.

Элис вышла из автомобиля, разминая затёкшие ноги.

Воздух был свежий и прохладный, в нем чувствовался легкий аромат древесного дыма, переплетающийся с осенним ветром.

Академия возвышалась над лесом, словно тёмный собор с извилистыми шпилями, устремлёнными к облакам, а стены здания словно были сделаны не из камня и не из стали, а из слоёв спрессованного пепла. Чёрный Шпиль казался живым, словно дышащее чудовище, наблюдающее за всеми, кто осмеливается приблизиться, и провоцирующее их сделать ещё один шаг.

В центре стоял фонтан – железная дева, изображающая Фемиду. Её рот широко раскрыт, но вместо пламени или крика из него извергается лишь прозрачная вода.

Двор простирался перед воротами, подобно кладбищу, но не только из-за мрачной атмосферы, но и из-за тишины. Несмотря на то, что перед входом в академию бродили и собирались в кучки студенты, не было слышно гомона, смеха или громких голосов. Элис казалось, словно они просто шевелили губами, не издавая ни звука.

— Многие из студентов являются дети дипломатов и бизнесменов. Манеры были привиты им с молоком матери, — подал голос водитель, сжимая в мозолистой ладони сумку с вещами девушки.

Она подняла на мужчину глаза, поймав его спокойный взгляд.

Водитель выглядел так, словно он сам являлся высокопоставленным человеком, глядя на его манеру поведения и величественную осанку.

Элис неопределённо пожала плечами.

— Они выглядят утончённо, — не могла не согласиться девушка, привычным жестом скрестив руки на груди, обороняясь. — И форма красивая.

Мужчина криво улыбнулся, но в его глазах промелькнула теплота.

— На вас она будет выглядеть ни хуже, мисс Харланд.

— Льстите мне?

— Ничуть. Просто констатирую факт, чтобы вы не считали себя недостойной этого места.

Элис впервые за несколько часов искренне улыбнулась, с благодарностью смотря на водителя, который смотрел на неё по-доброму отчего её сердце растаяло вмиг.

В голове промелькнуло у девушки, что ей так мало необходимо для счастья.

— Паул Чендлер, — представился хрипло мужчина, преступая с ноги на ногу, без слов ведя девушку за собой.

Она хотела было открыть рот, чтобы представиться в ответ, но понимала, что это прозвучало бы глупо, ведь её имя давно было известно всем работникам академии. Поэтому Элис лишь кивнула, протягивая руку мистеру Чендлеру.

Увидев жест, мужчина притормозил, замедляя шаг, но не останавливаясь. Он смотрел на хрупкую руку чересчур пристально. Несмотря на то, что его лицо было безэмоциональным, в его глазах читалось недоумение. Но всё-таки Паул пожал руку, аккуратно, помня о том, что перед ним была женщина.

Странное взаимодействие прервали тяжёлые шаги позади, которые вынудили Элис обернуться.

К ним стремительно приближался один из студентов. Он был высоким, даже слишком для дорогого костюма. Ткань слегка натягивалась на его широких плечах и груди, проигрывая битву крепким накаченным мышцам. Чёрный пиджак с золотыми пуговицами облегал его фигуру ровно настолько, чтобы подчеркнуть каждую брутальную черту: накаченную спину, мощные руки, крепкую шею, натянутую даже в состоянии покоя. Рубашка была сделана из белоснежного шёлка, идеально отглаженного, а на её фоне выделялся тёмный однотонный галстук, который свисал чуть свободнее. Одна из рук с выступающими под кожей венами постоянно тянула его вниз, пытаясь ослабить ещё сильнее.

Чёрные волосы были коротко подстрижены, а холодные зелёные глаза пронзали каждого, кто осмеливался смотреть в них слишком долго. Бледная кожа обтягивала острые скулы, а линия подбородка была такой твёрдой, что о неё можно было бы разбить стекло.

Маленькие серебренные серьги блестели на его ушах, цепи были спрятаны под пиджаком, но звенели при каждом его шаге.

Элис не заметила, как пристально уставилась на этого парня, замечая даже очертания его татуировок, выглядывающие из-под воротника его рубашки: «Разорение», выведенное жирными буквами у горла, словно проклятие, которое он с гордостью носил даже здесь.

Начищенные до блеска кожаные ботинки скрипели при каждом его шаге. Это была неудобная на вид обувь, созданная для ходьбы по мраморным коридорам, а не по залитым кровью переулкам.

Парень не ёрзал и не разглядывал себя в отражении витражных окон, как другие. Он смотрел только перед собой. Незнакомец выглядел не как какой-то привилегированный мальчик, родившийся в богатстве или с наследством, не как изысканный принц, играющий в дипломатические игры за книгами, улыбками и тихими разговорами о будущем, написанных на бумаге. Это привлекло внимание.

Элис столкнулась с ним взглядом, чувствуя, как табун мурашек пробежал по её загорелой коже от столь пристального внимания.

Не дожидаясь Паула, Харланд шагнула вперёд, зашагав как можно медленнее по мраморной лестнице, оставляя за собой следы грязи от потрёпанных кроссовок.

— Всё же здесь есть чудаки, — пробормотала девушка под нос, услышав за своей спиной тихий смешок.

Кончики пальцев задрожали, когда взялись за холодную ручку двери.

Территория кампуса изнутри выглядела безупречно – стерильно-белые коридоры, залитые светом из витражных окон в пол. Лучи отражались от мраморных полов настолько отполированных, что они были похожи на замёрзшее озеро с карпами ярких расцветок под прозрачной гладью.

Элис шла за Паулом, то бросая взгляд под ноги, то позади себя, чтобы убедиться, что она не оставляет за собой грязевой след.

«Иронично», — подумала девушка, поджимая стыдливо губы.

Она остановилась и, наклонившись, скинула со своих ног обувь, оставаясь в бежевых носках с красочным принтом рыжих корги.