Бонус. Юнги. (1/2)

Шагая вдоль плаца, и погоняя новых ленивых курсантов, майор Мин, жевал фильтр от почти скуренной сигареты. И злился.

”Ни одного толкового человека, откуда они понабрали этих дохлых мух?” - ворчал он про себя.

Но вдруг Юнги резко остановился, прищурившись. В дальнем конце плаца, среди размытой линии курсантов, что‑то выбивалось из монотонного строя.

— Эй рядовой! — рявкнул он, чеканя шаг в ту сторону. — Что это за поза? Вы в строю или на подиуме?

Девушка не дрогнула. Даже не дёрнула плечом. Только глаза — холодные, стальные — скользнули по нему без тени смущения.

— Прямая спина, взгляд вперёд, руки по швам, — отчеканила она, не повышая голоса, но так, что слышно было на весь плац. — Всё согласно уставу, майор Мин.

Юнги на мгновение потерял дар речи. Не от дерзости — от точности. Каждое слово, каждый жест выверены, как у бойца, который знает цену секунды.

— Имя! — бросил он, подходя вплотную.

— Рядовая Ли Сонми.

Звук её голоса ударил по памяти, как осколок прошлого. Звонкий с лёгкой хрипотцой — такой похожий на голос той, кого нужно забыть...

Юнги невольно сжал кулаки, пытаясь удержать рванувшиеся наружу воспоминания.

— Вы что‑то хотели добавить, рядовой? — процедил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Рядовая Сонми чуть приподняла бровь. В этом движении было всё: и вызов, и насмешка, и… что‑то ещё. Что‑то, от чего внутри у Юнги всё перевернулось.

— Только то, что вы уже пять минут смотрите на мои плечи, майор. Если есть замечания — говорите. Если нет — давайте работать.

Вокруг повисла тишина. Курсанты замерли, не решаясь даже дышать громко. Юнги медленно выдохнул, чувствуя, как в висках стучит кровь.

— Работать, значит? — он сделал шаг назад, оглядывая её с ног до головы. — Хорошо. Отжимания. Сто раз. Здесь. Сейчас.

Сонми даже не поморщилась. Опустилась на плац, вытянула руки, взгляд — всё так же вперёд.

— Начнём, майор Мин.

Первый десяток она сделала легко, будто это разминка. На двадцатом Юнги заметил, как под форменной рубашкой перекатываются мышцы — не сухие, как у бегуна, а мощные, выточенные годами боя. На пятидесятом её дыхание стало глубже, но ритм не сбился. На семидесятом на висках выступили капли пота, но глаза оставались ледяными.

На сотом она поднялась, словно и не было этих ста отжиманий. Ни дрожи в руках, ни тяжёлого дыхания. Только взгляд — всё тот же, непокорный.

— Довольны, майор?

Юнги сглотнул. Где‑то в глубине души шевельнулось то, что он годами пытался задушить: восхищение. Чистое, беспримесное. Он так же восхищался ею, Мирэ…

— Нет, — сказал он, сам не веря, что произносит это. — Вы — худший курсант, которого я видел.

Ли Сонми усмехнулась.

— А вы — лучший способ проверить, насколько я вынослива.

Юнги резко развернулся, чтобы не смотреть на неё. Чтобы не видеть этого вызова, этой силы, этой… жизни.

— На сегодня всё. Но завтра в шесть утра — лично проверю вашу выносливость.

Он ушёл, не дожидаясь ответа. Но уже за поворотом, когда её фигура скрылась из виду, Юнги прислонился к стене и закрыл глаза.

Сердце колотилось так, будто он сам только что отжался сто раз.

«Чёрт возьми… Почему она так напоминает мне ее?»

***

Ли Сонми никогда не считала себя робкой. Жизнь давно вытравила из неё неуверенность: уличные бои, где каждый промах мог стоить здоровья, школа выживания, где жалость — роскошь, которой нельзя позволить себе даже на секунду. Она привыкла действовать прямо, говорить жёстко, держать удар — и наносить его.

Но с майором Мин Юнги всё шло не так.

С первого дня, как она переступила порог этой спецшколы, он притягивал её взгляд. Не красотой — хотя и она была: резкие черты, сдержанная сила в каждом движении, глаза, будто два осколка льда, за которыми прячется что‑то горячее. Не статусом — она никогда не трепетала перед званиями. А тем, как он существовал. Без полутонов. Без лжи. Без попыток казаться мягче, чем есть.

Она наблюдала.

За тем, как он поправляет курсантам стойку — коротко, без лишних слов. За тем, как молчит, когда остальные кричат. За тем, как его пальцы сжимаются на краю стола, когда кто‑то проявляет слабость.

И чем дольше она смотрела, тем сильнее внутри разгоралось странное, непривычное чувство — не просто восхищение, а желание. Желание доказать, что она — не «дохлая муха» из его презрительного списка. Что она — достойна его взгляда. Его внимания. Его уважения. Его любви?

Возможно.

Но он не замечал.

Или замечал — но не так, как ей хотелось. Его глаза скользили по ней, как по мебели: фиксировали, оценивали, отбрасывали. Ни интереса. Ни тепла. Ни намёка на то, что он видит в ней что‑то большее, чем очередного курсанта, которого нужно выдрессировать.

Это разъедало.

Сначала Ли Сонми пыталась быть «правильной»: чёткие доклады, безупречная форма, выполнение всех норм с запасом. Но его реакция была одной и той же — кивок, короткое «приемлемо», переход к следующему.

Потом пробовала ненавязчиво попадать в его поле зрения: задерживалась у его стола, задавала вопросы чуть дольше, чем требовалось. Он отвечал сухо, без тени заинтересованности.

А потом… потом девушка взбесилась.

Не в ярости, нет — в холодной, расчётливой злости. Той, что приходит, когда понимаешь: правила, по которым ты играешь, не работают. Когда осознаёшь, что вежливость, послушание и старательность — не те ключи, которые откроют эту дверь.

И тогда она решила: если он не видит меня — я заставлю его заметить.