Глава 17. Я больше тебе не враг (2/2)

Он не ответил. Его взгляд пронзил ее насквозь и улетел куда-то внутрь, в кромешную тьму сознания. Его лицо стало не просто серым — оно приобрело восковую, болезненную желтизну. Мышцы на челюсти заиграли, будто он стискивал зубы, чтобы не стонать. Он не моргал. Его дыхание стало поверхностным, почти незаметным. Весь его вид кричал о животном, парализующем страхе, который он не мог выразить словами.

Он знал. Она поняла это без слов. И то, что он знал, было настолько ужасным, что даже его, прошедшего через пытки и ад карусели, это сводило с ума.

— Мне стоит беспокоиться? — спросила Гермиона уже тверже, пытаясь достучаться. — Может, расскажешь? Вдвоем мы можем придумать, что делать.

— Расскажешь? — мысль пронзила его, как лезвие.

Его взгляд упал на ее лицо — открытое, напряженное, полное тревоги за него. Не за себя. За него. И это было невыносимо. Потому что в груди, прямо под ледяным комом страха, тлел новый, жгучий уголек.

Его сердце колотилось так, что, казалось, порвет насквозь грудную клетку. Он стоял, разрываемый на части, и молчал, потому что любое слово могло стать либо признанием, которое погубит их обоих, либо ложью, которая отравит то немногое, что между ними осталось чистого.

Его молчание стало для Гермионы ответом. Горьким, леденящим. Она видела борьбу в его глазах, и это было страшнее любого слова.

И тогда он заговорил. Голос стал плоским, лишенным всяких эмоций, будто выдавленным из растрескавшихся осколков собственной маски.

— Никаких нас нет, Грейнджер, — сказал он, не глядя на нее. Слова падали, как земля на гроб их доверия. — Ты просто неспособна усвоить очевидное. Я делал все, чтобы ты держалась подальше. Оскорблял, толкал, чуть не придушил. А ты… — он фыркнул, звук был полон презрения, но к кому — к ней или к себе, было не различить. — Ты, как надоедливая муха, которую не отогнать. Привязываешься к тому, кто тебя ненавидит. Это не союз. Это диагноз.

Слова обжигали, но Гермиона не отступила. В его интонации она уловила фальшь. Слишком уж старательно выстроенная стена. Слишком нарочитая жестокость.

— Зато какой эффектный диагноз, — парировала она, поднимая подбородок. — С тобой, Малфой, никогда не соскучишься.

Его губы дрогнули, но он подавил любую реакцию. Он лишь резко развернулся и шагнул к единственному разрыву в зеленой стене — узкому проходу, ведущему вглубь лабиринта.

Она пошла за ним. Лабиринт из живой изгороди был очередным кошмаром. Стриженые стены, высотой в несколько метров, начали смыкаться над головой, создавая зеленый, душный туннель. Воздух был спертым и влажным. Но самым противным были не стены, а ветки. Они не просто росли. Они были неестественно жесткими, острыми, с длинными, почти невидимыми шипами. Стоило слегка задеть стену, как острия впивались в одежду и кожу, оставляя не царапины, а глубокие, рваные порезы, которые жгли кожу как раскаленная проволока.

Драко шел впереди, его плечи были напряжены, он старался не касаться стен, но проходы были слишком узки. Через несколько минут тонкая ткань его рубашки на плече расползлась, и на коже появилась длинная, сочащаяся кровью полоса. Он даже не пошелохнулся, будто не замечая.

Гермиона, идущая следом, была осторожнее, но ее внимание было приковано к его спине, к тому, как он держится, к его молчанию. Она пыталась понять и не думать одновременно. И это сводило с ума и в какой-то момент она не заметила выступающий сук на уровне лица. Резкий поворот — и острая ветка, как нож, провела по ее щеке, от скулы почти до подбородка.

Боль от пореза была острой и звонкой, как удар хлыста. На мгновение мир сузился до жгучего огня на щеке и теплой, соленой влаги, заливающей пальцы. Паника — чисто физиологическая, от вида собственной крови так близко к глазам — метнулась где-то на периферии сознания.

Драко обернулся. Его лицо, еще секунду назад каменное, исказилось. Не досадой. Ужасом. Чистым, немым ужасом, который был куда страшнее его всех предыдущих слов. Он замер, глядя на кровь, стекающую по ее пальцам.

— Черт, — вырвалось у него хрипло. Он шагнул к ней, движения резкие, почти грубые. — Идиотка! Смотреть надо куда идешь!

А потом его руки схватили ее за плечи.

И все остальное ушло.

Его прикосновение было не нежным. Оно было стремительным, грубоватым от адреналина, но в этой грубости не было насилия. Была паническая срочность. Он рванул ее к себе, выдернул из ее рюкзака аптечку, и все его существо сфокусировалось на ее ране с такой лихорадочной интенсивностью, что у нее перехватило дыхание. Это был не расчет, не долг союзника. Это был животный, неконтролируемый порыв.

Его лицо было в сантиметрах от ее, и она видела, как в его глазах борются паника, злость и та самая, запретная для него забота.

— Держи, — прошипел он, прижимая ее руку с бинтом к щеке. Его пальцы были холодными и липкими от пота. — Дави сильнее. Эти чертовы шипы… раны от них отвратительно заживают. Не дай ей разойтись.

Их взгляды встретились. Он был так близко. Она чувствовала его дыхание, видела каждую прожилку в его глазах, где бушевала буря. Этот вынужденный контакт, его прикосновение к ее ране, к ее лицу — обжигало не болью. Оно обжигало правдой. Правдой, которую он пытался загнать внутрь ледяными словами. Он боялся не за себя. Он боялся за нее. И в этот миг все его колкости, все его «никаких «нас» нет» испарились, как дым. Они были ложью. А это — прикосновение его дрожащих пальцев к ее коже, его дыхание, смешанное с ее, его взгляд, полный неподдельной тревоги, — было правдой.

Он убрал руку, как только убедился, что бинт держится, словно боялся обжечься. Его лицо снова натянулось в непроницаемую маску.

— Теперь смотри куда идешь, — бросил он, уже отворачиваясь. — Внимательнее.

Лабиринт не кончался. Он петлял, сужался, расширялся, подкидывая тупики, которые приходилось обходить с новыми порезами. Тишину нарушал лишь скрип их подошв по утрамбованной земле, прерывистое дыхание и осторожный шелест ткани о смертоносные ветви. Чтобы не сойти с ума от напряжения, висящего в воздухе плотнее зелени, Гермиона заставила мозг работать. Анализировать. Искать логику в безумии.

Она все еще шла позади Драко, глядя на выступающие из зеленых ветвей шипы, и мысленно раскладывала пасьянс из пройденного ада.

Тоннель с крысами. Она вытащила его, хотя могла оставить. Акцент на взаимовыручке вопреки вражде? Нет. Подсказка. Которая позже отыгралась в шахматной комнате, где он, стиснув зубы, вернулся и рывком выдернул ее из пропасти после обрушившихся плит. Симметрия.

Телефон. Пианино с западающей клавишей. Голос матери. «Тебе здесь не место». Это отозвалось эхом в комнате с ножами, где ключ скрывался под грудой металла. Ключ — тоже металлический — но ему там было не место, среди ножей. И он взмыл вверх после пения песни, которую Гермиона играла на пианино. Снова симметрия.

Эннеада. Девять богов. Девять испытаний? Они прошли… сколько? Она начала считать, прокручивая в голове калейдоскоп ужаса, понимая — восемь. Восемь явных, физических и ментальных кругов ада.

Девятое. Последнее. Сейчас. Оно должно быть не таким. Оно должно быть итогом. Симметрия. Волан-де-Морт, с его маниакальным стремлением к порядку и высшему смыслу, любит симметрию.

Все подсказки, все мини-испытания внутри больших соответствовали пройденному в пирамиде. Кроме одного. Последнего. Взвешивание души. У мертвого озера весы Анубиса качнулись в ее сторону. Он взвесил ее душу, ее жертву, ее ошибки и ее выбор. Но по логике Тёмного Лорда, по этой самой, чудовищной симметрии… должен был быть противовес.

Холодная, цепкая догадка начала ползти по ее позвоночнику.

Если все испытания — отражение их динамики, их выборов… И если в одном из ключевых, его заменили на нее…

То в последнем, завершающем…

Его душу взвесят вместо моей.

Она почти физически ощутила тяжесть этой мысли. Не буквальные весы, как было в пирамиде. Метафора. Испытание, где он будет стоять перед судом. За все. За предательство, за кровь, за свой выбор. Или… где ему придется сделать последний выбор. Между чем? Между…

Она почувствовала ледяной укол в груди. Ей нужно было поговорить с ним. Попытаться достучаться, пока не поздно.

— Драко, — начала она осторожно, обходя очередную колючую ветвь. — Я думаю… я думаю, я начинаю понимать логику этих испытаний.

— Поздравляю, — его голос прозвучал устало, беззвучно. Он не оборачивался.

— Это симметрия. Каждое испытание — это ответ на подсказку, на выбор, сделанный раньше, в пирамиде. И… и я думаю, что последнее будет о тебе. О… о взвешивании. Как тогда, с Анубисом, только…

Она не успела договорить. Он резко остановился, развернулся к ней так быстро, что ветки изгороди впились ему в плечо, но он, кажется, не почувствовал. Его лицо было искажено не яростью. Скорбью. Глубокой, бездонной, идущей из самого нутра. В его глазах, таких серых и пустых еще полчаса назад, сейчас бушевала настоящая буря — отчаяние, сожаление, страх и что-то похожее на прощание.

Он шагнул к ней, схватил за предплечье. Его пальцы сжались не больно, но с такой окончательной силой, будто он пытался впитать в себя ощущение ее кожи, запомнить его навсегда.

— Замолчи, — прошипел он, и его голос был хриплым, сдавленным, полным такой неподдельной муки, что у Гермионы перехватило дыхание. — Просто… замолчи, Грейнджер. Не анализируй. Не пытайся понять. Ты все неправильно понимаешь.

— Что я понимаю неправильно? — выдохнула она, глядя в его глаза, ища в них хоть какую-то нить.

— Все! — это было почти криком, но криком загнанного зверя. Он притянул ее ближе, и его лицо было так близко, что она видела, как дрогнула его нижняя губа. — Ты думаешь, это игра? Головоломка для умной девочки, которую можно решить? Это не игра! Это… это ловушка. И ты в ней — не игрок. Ты — приманка. Понимаешь?

Он сказал это, и в его глазах стояла такая беспомощная, горькая печаль, что сердце Гермионы упало. Он знал. Он все знал с самого начала.

— Драко, что ты должен сделать? — спросила она тихо, уже почти не надеясь на ответ.

Он сжал ее руку еще сильнее, его взгляд умолял, проклинал, прощался.

— Я должен… — он задохнулся, будто слова душили его. — Лучше бы ты ненавидела меня. Лучше бы плевала в лицо, била, кричала, что я ублюдок. Лучше бы видела во мне только того урода, которым я был в Хогвартсе. Тогда было бы проще. Я бы не сомневался. А ты… ты смотришь на меня. И в твоих глазах нет ненависти. Там есть… понимание. Сострадание, черт тебя дери. И это хуже любого Круциатуса. Потому что это заставляет меня чувствовать. Чувствовать весь этот адский груз того, что я сейчас сделаю.

Его губы искривляются в подобии улыбки, в которой нет ни капли тепла.

— Ты не должна была. Не должна была видеть меня таким. Не должна была протягивать руку помощи. Не должна была шептать эти… эти слова, которых никто никогда не говорил. Ты встроила себя в мою жизнь, в мой ад, как какой-то вирус надежды. И теперь вырезать тебя оттуда… это будет все равно что вырезать часть собственных внутренностей. Без наркоза. Смотреть, как истекаешь кровью, и знать, что это — твоя собственная рука держит нож.

Его голос сорвался на шепот, полный саморазрушающей ясности.

— У меня нет выбора, Грейнджер. И никогда не было.

И в тот же миг, как будто его слова были паролем, стена изгороди перед ними засветилась изнутри. Не ярко, а холодным, фосфоресцирующим зеленым светом. Листья и ветки расплылись, как изображение на воде. И за ними открылся вид.

Не другой коридор лабиринта. Не пустыня.

Аккуратно подстриженный газон. Скульптуры из темного камня. Знакомые, до мурашек, очертания высоких тисовых аллей. И вдалеке — серая громада Малфой-мэнора. Они стояли на краю идеального, безжизненного заднего двора поместья.

Драко отпустил ее руку. Его пальцы разжались медленно, будто против воли. Он не смотрел на нее. Он смотрел на дом, и все его тело обмякло в позе окончательной, безоговорочной капитуляции.

Воздух здесь был тихим, холодным и пахнущим дорогой хвоей и влажной землей. И из этой тишины, будто сочась из самого камня дома, прозвучал голос. Сипящий, ледяной, наполненный бездонным удовлетворением.

— Драко. Добро пожаловать домой.