Часть 8. Демоны (2/2)
Его рука, будто сама по себе, медленно поднялась и легла ладонью на острый выступ лопатки под тонкой тканью футболки Чимина. Кожа была теплой, а кость — хрупкой, как у птицы.
В ту же секунду Чимин вздрогнул всем телом, как от удара током. Его глаза распахнулись, и в них на миг мелькнуло то же самое, неосознанное спокойствие, а затем — стремительно нарастающая паника и стыд. Он резко отодвинулся, разрывая точку соприкосновения, и сел на краю дивана, не глядя на Юнги.
— Я… я вышел попить утром, — голос был хриплым от сна, но в нем уже выстраивалась привычная защитная стена. — А ты тут спал. Было так тихо… и спокойно. Я просто… не устоял.
Паренёк не извинялся. Он констатировал факт, но словах звучало отречение. Отречение от этой мимолетной, невидимой связи, возникшей в полусне. Он отказывался от нее, от этого мгновения слабости, как будто оно было предательством по отношению к самому себе, к своей боли, к памяти Тэхена.
Юнги медленно сел. Ладонь, всего секунду назад лежавшая на его спине, чувствовала пустоту и холод.
— Ничего, — пробормотал он, отводя взгляд. Ему тоже было неловко. Эта внезапная близость обнажила что-то, к чему они оба не были готовы.
Чимин встал, не говоря больше ни слова, и быстро вышел из гостиной, оставив за собой ощущение разорванной нити.
Юнги остался сидеть на диване, все еще чувствуя призрачное тепло у своего бока и острое, колющее чувство потери чего-то, чего у него никогда и не было. Он смотрел на смятое место на диване и понимал, что самая большая битва сейчас — не с демонами Чимина, а с этими стенами, которые тот возводил даже вокруг моментов тихого, бессознательного утешения. И эта битва, похоже, была самой сложной из всех.
Чимин уже почти скрылся в своем коридоре, когда Юнги, все еще сидя на диване, окликнул его:
— Чимин.
Тот остановился, не оборачиваясь, его спина была напряжена струной.
— Доктор Ким будет здесь в три, — сказал Юнги, тщательно подбирая слова. Это был не приказ. Это было предложение. — Давай попробуем дать ему еще один шанс. Здесь.
Секунды тянулись, наполненные тихим щелканьем цифровых часов в гостиной. Юнги видел, как сжимаются кулаки Чимина, как его плечи поднимаются к ушам в знакомом защитном жесте. Но потом, медленно, будто против собственной воли, младший заставил себя кинуть короткий, резкий кивок. Он не сказал ни слова, просто исчез за дверью своей комнаты. Но этого было достаточно. Это была капитуляция, основанная не на слабости, а на той самой, выстраданной ночью решимости — помоги.
Ровно в три в пентхаусе раздался тихий, но на удивление четкий стук. Не настойчивый, а констатирующий:
«Я здесь».
Юнги открыл дверь, неконтролируемо нервничая и вместе с тем глупо надеясь. Доктор Ким стоял на пороге не с дипломатичной привычной улыбкой, а с проницательным, почти хищным взглядом, который мгновенно сканировал пространство, будто читая историю по пыли на полках и оттенку света в гостиной. Он был в темном, неброском костюме, а в руках держал не портфель, а старую, потрепанную кожаную папку. Образ дополняли аккуратные, но очевидно дорогие золотые запонки.
— Господин Мин, — кивнул он, и его голос был низким и удивительно спокойным. Он не ждал приглашения, переступил порог и окинул взглядом гостиную. — Комната пациента?
Его манера держаться была лишена обычной врачебной снисходительности. На этот раз в ней была энергия человека, который не боится спуститься в чужие психозы, потому что и в нем самом есть тень той же тьмы.
— Там, — Юнги, сглотнув вязкий комок нервов, вставший поперек глотки, кивнул на дверь.
Доктор Ким направился к ней без колебаний. Он постучал ровно два раза — не спрашивая разрешения, а предупреждая о своем входе — и вошел, закрыв за собой дверь.
Рэпер остался в гостиной, беспомощно оглядывая квартиру, чувствуя себя странно выключенным из процесса, который он же и запустил.
Доктор Ким вошел в комнату и остановился на пороге, его острый взгляд за линзами очков скользнул по задернутым шторам, по немытой чашке на тумбочке, по фигуре на кровати, застывшей в позе полного отречения.
— Атмосферно, — произнес он, и его голос прозвучал не как оценка, а как констатация. — Напоминает мне мою первую квартиру, пропитанную трауром по ушедшему. Только у меня еще плесень по углам росла в виде призраков жены.
Чимин, ожидавший стандартного «Здравствуйте! Как себя чувствуете?», медленно поднял голову. В его потухших глазах мелькнуло недоумение.
Доктор не стал ждать приглашения. Он подошел к креслу в углу, сдул с него невидимую пыль и уселся, положив на колени потрепанную кожаную папку.
— Вы знаете, в чем главная проблема современных психотерапевтов? — спросил он, глядя на Чимина не как на пациента, а как на собеседника. — Они слишком нормальные. Сидят в своих кабинетах цвета успокаивающего бежевого, пьют травяной чай и пытаются впихнуть чужой хаос в свои аккуратные теоретические рамки. Это как пытаться упаковать ураган в целлофановый пакет. Бессмысленно.
Он открыл папку, и вместо стандартных бланков Чимин увидел хаотичные заметки, нарисованные каракули и даже какую-то схему, отдаленно напоминающую взрыв.
— Я не буду спрашивать про ваше детство, — доктор махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Детство у всех примерно одинаковое: одни и те же травмы, но разной степени тяжести. Меня интересует сейчас. Вот этот момент. Где вы сидите в этой комнате и чувствуете, будто вас живьем положили в гроб и закопали, а сверху еще и танцующую труппу пустили. Звуки доносятся, но смысла в них нет. Так?
Чимин замер. Это было… до жути точно. Именно так он и чувствовал себя последние полгода.
— Вы… — он попытался что-то сказать, но голос подвел.
— Я тоже там был, — доктор Ким откинулся на спинку кресла, и его лицо на мгновение исказила гримаса, в которой было больше усталой ярости, чем жалости. — Не в вашем аду, в своем. Где ты каждый день просыпаешься и первое, что видишь в зеркале — это неудачника, который не смог удержать то, что было дороже всего. И ты ненавидишь свое отражение так, что хочется разбить стекло и перерезать себе горло осколком.
В комнате повисла гробовая тишина. Чимин смотрел на него с расширенными от изумления глазами. Этот человек, этот врач… он не просто понимал. Он знал. Он говорил на его языке. Языке саморазрушения и бессильной ярости.
— Как… — Чимин сглотнул. — Как вы…
— Как я вылез? — доктор усмехнулся, и это было невеселое, сухое движение губ. — Я не вылез. Я просто научился с этим жить. Приручил своего демона. Сделал его… советником. Иногда он шепчет мне гениальные вещи. Иногда — полную чушь. Задача — отличать одно от другого.
Он наклонился вперед, и его взгляд снова стал острым, почти маниакальным.
— Ваш демон, судя по всему, шепчет вам только одно: «Ты виноват. Ты должен страдать». И вы слушаетесь. А знаете, что я сделал со своим, когда он начал докучать?
Чимин, завороженный, молча качнул головой.
— Я начал с ним спорить. Вслух. В пустой квартире. — Доктор говорил это с полной серьезностью. — Представляете картину? Солидный мужчина в дорогом костюме орет на стену: «Нет, ты врешь! Я не неудачник, я выжил, черт возьми!». Соседи думали, что я псих. А я просто вел переговоры с частью своего сознания.
Он выдержал паузу, давая Чимину осознать всю сюрреалистичность этого признания.
— И знаете, что? Это сработало. Потому что это честно. Ваша боль — она не аккуратная. Она грязная, истеричная, нелогичная. И бороться с ней нужно ее же методами. Не пытаться ее заткнуть таблетками, а… перекричать. Переубедить. Переиграть.
Чимин сидел, не двигаясь. Впервые за долгие месяцы он чувствовал, что его не пытаются «починить». С ним говорили как с равным. С человеком, который заслуживает права на свою, пусть и уродливую, боль.
— Я… не могу, — прошептал он, но в его голосе уже не было прежней безнадежности. Был страх. Страх перед тем, чтобы попробовать.
— Не можете спорить? — доктор Ким поднял бровь. — Хорошо. Давайте начнем с малого. Просто… опишите его. Вашего демона. Как он выглядит? Как пахнет? На что похож его голос?
Это был странный, почти бредовый вопрос. Но исходящий от этого немного безумного доктора, он звучал… логично.
Чимин закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться.
— Он… холодный, — выдавил он. — Пахнет… льдом и… железом. Как каток после… — он замолк, сжавшись.
— После того, как его помыли от крови, — спокойно договорил доктор. Не с жалостью. Как факт.
Чимин кивнул, не в силах вымолвить слово.
— А голос? — настаивал доктор.
— Он… не говорит. Он… показывает. Картинки. Счастливые. А потом… напоминает, что их больше нет.
Доктор Ким медленно кивнул, делая пометку в своей папке.
— Хорошо. Холодный, безмолвный, показывает картинки. Значит, наш противник — немой режиссер-садист. Отличный образ. С ним уже можно работать.
Чимин смотрел на него, и в его глазах, помимо изнемождения, появилось нечто новое — слабый, недоуменный интерес. Этот человек не боялся его тьмы. Он видел в ней структуру, логику, противника, которого можно анализировать и побеждать. И эта его собственная, профессиональная мания, его готовность спуститься на дно вместе с пациентом, была пугающей, но невероятно подкупающей.
Он помолчал, давая словам осесть.
— Юнги говорит, вы не хотите быть подопытным кроликом. Я вас понимаю. Надоело, когда ковыряются в мозгу, как в плохо приготовленном салате. Поэтому давайте договоримся: сегодня никаких «расскажите о своем детстве». Сегодня мы будем… взламывать систему, а на десерт выпустим ярость. Понемногу, дозированно, чтобы она не поглотила вас.
Он выдержал паузу, наблюдая, как в глазах Чимина вспыхивает слабый, едва уловимый огонек интереса. Не доверия еще, но любопытства.
— Ваш разум сейчас — это крепость, — продолжил доктор, его пальцы постукивали по кожаному переплету папки. — Окруженная рвами с болью и стенами из вины. И там, внутри, сидите вы. Настоящий вы. Не тот, что сломлен, а тот, что просто не может найти выход. И ключ от ворот… — он сделал театральную паузу, — …часто лежит не в самом страшном воспоминании, а в самом светлом. Потому что контраст убивает.
Чимин нервно, даже испуганно, сглотнул. Его пальцы судорожно сжали край матраса.
— Я… не могу их трогать. Эти воспоминания. Они… горят.
— Именно потому и надо, — голос доктора стал жестче, почти приказным. — Не убегать от них. А пройти сквозь них. Как сквозь огонь. Да, будет больно. Но это единственный способ потушить пожар. Вы не хотите, чтобы этот пожар спалил все, что в вас осталось? Ради тех, кого вы в этих воспоминаниях любили?
Он снова попал в цель. Чимин вздрогнул, и по его лицу пробежала судорога. Он закрыл глаза, но на этот раз не чтобы спрятаться, а чтобы сосредоточиться и попробовать озвучить то, что пылает в душе лесным пожаром, выжигая, уродуя и обугливая оставшееся.
— Мороженое, — вдруг выдохнул он, сам удивляясь своему голосу. — На футболке Хосока. Оно было… липкое. И пахло травой. А он… он так смеялся.
Слова давились, вылезая клочьями, но они были. Это был не связный рассказ, а разрозненные обрывки. Но впервые это были не обрывки кошмара, а обрывки жизни.
Доктор Ким не перебивал. Он сидел неподвижно, как скала, и его цепкий, маниакальный взгляд был теперь направлен не на анализ, а на поддержку. Он был якорем, позволяя Чимину нырять в свои воспоминания, не боясь захлебнуться.
— Он… Тэхен… — Чимин сжал виски, но не столько от боли, сколько от усилия. — Он сказал… «Наш замок». Про квартиру. И… и мы так глупо смеялись…
Из его глаз потекли слезы. Выпущенная наконец наружу острая пронзительная тоска стекала хрустальными каплями с длинных дрожащих ресниц. Тоска по чему-то настоящему. По чему-то, что было его.
Доктор Ким медленно кивнул.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Очень хорошо. Вы не убежали. Вы посмотрели в лицо призраку, и он не испепелил вас. Он просто… напомнил, кто вы есть. Вернее, кем вы были. А кем вы станете — решать вам. Теперь десерт, который я обещал.
Он поднялся и молча вышел из комнаты, чуть не ударив дверью по носу Юнги, который очевидно позорно подслушивал и был пойман с поличным. Чимин, однако, этого не заметил, слишком потрясенный этим крохотным в масштабах его проблемы, но огромным в масштабах его души шагом.
Вернулся доктор Ким с небольшой стопкой фарфоровых тарелок, наверняка дорогущих, как и все в этой квартире. Юнги маячил за спиной, бросая настороженные взгляды.
— А вот и десерт. Сейчас, как бы это ни звучало банально, будем бить посуду. — Он по-хулигански улыбнулся Чимину, кивая на тарелки, поставленные на стол, и закрыл дверь в комнату.
— Нельзя. Это Юнги-хёна. — Чимин посмотрел на доктора, как на ненормального.
Доктор, как и Юнги, отметил эту степень доверия, связанную с обращением, поставил мысленную галочку и невозмутимо продолжил.
— Ну, как хотите. А я вот с удовольствием. Неделька, знаете ли, была еще та. Кроме того, господин Мин великодушно отдал в наше распоряжение эту прекрасную часть сервиза.
Не проронив больше ни слова, доктор замахнулся и запустил первую тарелку в стену. Она с тихим звоном раскололась на десятки острых черепков. Мистер Ким протянул вторую Чимину и тот, все еще сомневаясь, сжал на тонких прохладных краях свои пальцы. Он чувствовал себя идиотом. Но что-то внутри, какая-то натянутая до предела струна дрогнула. Его тарелка влетела с стену со звоном всех его разбившихся надежд. Это было глупо, по-детски, но один из тугих узлов на душе мальчишки будто бы чуть ослаб, позволяя дышать глубже.
— Да ты профи, Чимин! — подбадривал его доктор с одобрительной улыбкой. — Давай, покажи класс! Выпусти эту ярость.
Вслед за третьей тарелкой полетела четвертая, пятая. Какое-то непонятное, трудноидентифицируемое чувство поднималось в груди Чимина, на время отодвигая весь негатив в душе. Потом это чувство прорвалось. Сначала тихим хихиканьем, потом сдавленным смешком, а потом — громким, искренним, почти истеричным смехом, которого не было слышно в этих стенах никогда.
Юнги, вдруг услышавший из-за двери помимо звука бьющихся тарелок громкий искренний смех младшего, подумал, что ему послышалось. Он просто не мог и дальше оставаться за дверью, тихонько приоткрывая ее, стараясь быть незамеченным. Вид смеющегося Чимина врезался в него с силой локомотива. Хотелось потереть глаза или встряхнуть пацана за плечи — вдруг истерика. Но нет, глаза, обычно пустые или полные боли, сейчас сияли. Щеки покраснели. Парнишка хохотал, замахиваясь для следующего броска, и в этот момент Юнги был готов скупить всю посуду в мире, лишь бы этот звук никогда не прекращался. Он тихо прикрыл дверь, чтобы не спугнуть хрупкое чудо, и прислонился лбом к прохладной стене в коридоре, слушая этот диковинный для его дома концерт — симфонию бьющегося фарфора и чистого, живого смеха
Когда от последней тарелки остались лишь жалкие черепки, смех Чимина стих, а грудь тяжело вздымалась. Он стоял, глядя на результаты этой вспышки и свободный восторг медленно затягивался знакомой рябью стыда и приближающейся раковиной отчаяния. Улыбка, которая все еще висела призраком на губах, снова померкла.
— Опустошенность — это неплохо, Чимин. Вполне объяснимо, — мягко сказал доктор Ким, осторожно переступая через осколки. — Я считаю, сегодняшняя встреча прошла прекрасно, ты большой молодец. Но впереди еще много работы.
Доктор Ким по-отечески слегка потрепал плечо Чимина и вышел из комнаты.
Младший не провожал, не смотрел на него, он сидел, уставившись в свои сжатые кулаки, но его поза была уже не такой сломленной. В воздухе комнаты витало не гнетущее молчание, а тяжелая, но чистая тишина после бури.
Когда доктор снова встретился взглядом с Юнги, его лицо было усталым, но удовлетворенным. Мин, уже ждавший в гостиной, поднял на него вопросительный взгляд.
— Он услышан, — коротко подвел итог доктор Ким. — Это начало. Теперь главное — не дать ему снова захлопнуть дверь. Ему нужно… за что-то держаться в настоящем. Что-то, что не связано с прошлым.
И его взгляд, полный понимания, скользнул по Юнги. Потому что в этом стерильном пентхаусе, за пределами комнаты с призраками, был только он.
Впервые Чимин почувствовал не просто пустоту после сеанса. Он почувствовал усталость после битвы. А где есть битва, там есть и шанс на победу.