Часть 8. Демоны (1/2)

Той ночью, после острого и неожиданного провала в прошлое, истощенный разум Чимина, словно в отместку, желая доломать наконец, кинул его в самые счастливые времена, полные беззаботной радости, амбиций и смеха. Сон был не черной привычной безликой пустотой, а яркой, тактильной, пахнущей кинолентой, от которой перехватывало дыхание в щемящей нежности.

Золотая осень. Отчий дом. Кухня.

Пространство залито обеденным солнышком, дарящим мягкое сентябрьское тепло. Воздух густой и теплый, пахнет чесночной пастой, которую жарит мама, и сладковатым паром от только что снятого с плиты риса. Чимин, шестнадцатилетний, от голода готовый съесть целое ведро, уже набирает себе полную тарелку. Тэхен, сидящий напротив, смотрит на него с преувеличенной обидой.

— Твоя мама явно любит тебя больше, — вздыхает он, подпирая голову рукой. — Моя порция меньше.

— Потому что ты вчера весь кальгуксу доел! — иронично фыркает Чимин, но тут же, не выдержав, сгребает половину своей курочки и перекладывает в тарелку друга.

Тэхен мгновенно просиял, как пятилетний ребенок, заполнив, кажется, всю комнату своей неповторимой квадратной улыбкой. Его нога в мягком тапке под столом находит босую ногу Чимина и больно, по-дружески, толкает.

— Значит, все-таки любишь!

— Дурак, — смеется Чимин, отталкивая его, но его собственная нога тут же возвращается под стол, чтобы снова найти опору в знакомом тапочке с ушками. Это был их ритуал со времен детского сада — сидеть, сцепившись коленками под столом, в то время как над ним идут обычные разговоры. Это был их секретный якорь, их способ сказать «я здесь» без лишних слов. Запах еды, тепло от тела Тэхена через джинсы, смех мамы — все это сплетается в единое, неразрывное ощущение дома.

Вдруг свет тускнеет, сменяясь искусственным свечением старых потрескивающих ламп. Лед. Поздний вечер.

Пустая арена. Лед под коньками идеально гладкий, будто черный бархат, усыпанный алмазной пылью. Пахнет холодом и старым деревом трибун.

— Дай руку, — сказал Тэхен, его голос гулко отдается под сводами. Не «давай попробуем поддержку», а «дай руку». Как будто они просто собираются пойти гулять, а не выполнять смертельно опасный элемент.

Чимин тянет ладонь, не задумываясь ни на миг. Пальцы Тэхена, теплые даже в тонких перчатках, сомкнулись на его запястье с такой уверенностью, будто он — продолжение его собственного тела. Они едут без музыки, в такт их общему дыханию, под размеренный стук сердца, под гулкое уютное молчание. И когда Чимин отталкивается для прыжка, он не думает ни о технике, ни о страхе. Он думает только о том, что сзади есть Тэхен. Всегда. Уверенные руки с длинными пальцами ловят его в воздухе с такой невероятной, бережной силой, что сердце Чимина замирает не от страха, а от восторга. Они скользят в молчании, и это молчание громче любой овации. Оно наполнено полным, абсолютным доверием. Потом, у бортика, Тэхен, не отпуская его талию, устало тычется мокрым от пота лбом в его плечо.

— Видишь? Я же говорил. Мы — единое целое.

И от этих слов, и от этого простого прикосновения по спине бегут мурашки.

Тишина резко сменяется гулом вечеринки. Шум, огни.

Воздух насыщенный от дорогих духов, пота, приглушенных разговоров и шипящего в бокалах шампанского. Они только что выиграли золото. Тэхен, сияющий, с медалью на шее, вдруг резко толкает его локтем в бок, больно пихнув.

— Смотри-ка, кто там, — прошептал он, быстро кивая в угол. — Тот самый айдол, Чон Чонгук. Говорят, он наше катание обожает.

Чимин иронично фыркнул, поднимая бровь.

— Ага, слюни подбери, а то ты как сенбернар. Соберись, тебе еще фоткаться.

— Да я же просто смотрю! — Тэхен делает вид, что обиделся, но его глаза так и сверкают, глядя на уверенного, улыбчивого парня в другом конце зала, который тоже, кажется обратил на него внимание. Чимин ответно тычет его в бок, уже сильнее.

— Перестань пялиться, а то он подумает, что ты ненормальный. — Тон вдруг меняется на легкую обреченность. — Ну вот, он идет сюда.

Тэхен цепляется за голубой атласный пиджак Чимина, от волнения комкая красивый рукав.

— Черт-черт-черт-черт. Чимини, спаси! — Надрывный шепот куда-то в плечо друга. — Чувствую себя кроликом. Этот пижон как гребаный гепард.

— Успокойся. — Тихо бросает Чимин, прежде чем перед ними возникает высокий молодой человек.

— Если бы знал, сколько здесь будет красоты, приехал бы еще утром. — Глубокий голос, галантный кивок, и Тэхен явственно растекается по отполированной плитке восторженной лужицей. — Позвольте представиться, Чон Чонгук. — Он мельком облизывает губы и буквально пожирает Тэхена взглядом.

— Ага, приятно познакомиться, я Чимин, а это Тэхен. Приятного аппетита. — Чимин хмыкает, намекая на плотоядный взгляд нового знакомого. — Пойду возьму что-нибудь выпить, а то горло сушит от приторности. — Он дерзко вздергивает бровь и отходит под умоляющим взглядом Тэхена, который что-то еле слышно лапочет.

И он ушел, полный теплого, странного чувства легкой, дружеской ревности и абсолютной уверенности, что Тэхен вернется именно к нему.

Этот вечер пах победой, дорогим алкоголем и их общим, беззаботным смехом.

Чимин открывает дверь, чтобы выйти подышать, но вместо ночной прохлады в нос врезается кондиционированный стерильный воздух, а за дверью обнаруживается их новая общая квартира.

Пахнет свежей краской, новым паркетом и дешевым раменом, приправленным абсолютным счастьем. Крохотная двушка, подаренная федерацией после их громкой победы на юниорском чемпионате, кажется им целым миром, дверью в блестящее будущее. Они скинули спортивные сумки посреди гостиной и повалились на единственный диван, купленный вскладчину.

— Наш замок, — с глупой, счастливой ухмылкой провозгласил Тэхен, развалившись так, что его ноги заняли полдивана. Он ткнул носком в бок Чимина. — Двигайся, хозяин, места мало.

— Сам двигайся, корова, — фыркнул Чимин, но чуть сдвинулся вбок, позволяя другу устроиться поудобнее. Он повозился, укладываясь под плечом Тэхена, его дыхание щекочет затылок. Пахнет потом, дорогой и пылью от переезда, но для них это запах свободы и бесконечного будущего, которое они будут строить вместе. Рука Тэхена неосознанно перебирает его волосы, а Чимин мурлычет от удовольствия, как кот.

— Завтра купим холодильник, — бормочет Ким в полусне. — Мама обещала денег добавить.

— А послезавтра — второй тапок, чтобы ты мне по голове не кидался, — бурчит Чимин, и они оба тихо смеются, слишком уставшие и счастливые, чтобы смеяться громко.

Они словно две половинки одного целого в их общем, только что завоеванном мире. Ничто не может их разлучить.

Чимин открывает глаза и оказывается дома у Хосока. Лето. Жара.

Воздух густой и сладкий, пахнет скошенной травой и только что купленным ванильным мороженым. Чимин и Тэхен, уже взрослые, но на мгновение снова ставшие мальчишками, сидят на кухонном полу, облизывая рожки. Сумки для поездки на очередные отборочные стоят нетронутые у двери.

— Ты весь измазался, как ребенок, — фыркнул Чимин, тыча пальцем в каплю мороженого на подбородке Тэхена.

— А ты сейчас сам будешь измазан! — Тэхен отвечает дурацким голосом и тычет ему в нос своим рожком.

Начинается возня. Они, два успешных перспективных атлета, с визгом и смехом катаются по кафельному полу, пытаясь вымазать друг друга сладкой ванилью. В дверях, скрестив руки на груди, стоит Хосок. На нем идеально выглаженная белая футболка, а он пытается сохранить строгое лицо старшего брата, отвечающего за порядок.

— Мелюзга! — гаркает он, пытаясь придать голосу суровости. — Через сорок минут нам в аэропорт! Вы еще даже не переоделись!

Но они его не слушают, слишком увлеченные очередным соревнованием. В разгар шумной борьбы рожок выскальзывает из руки Тэхена, описывает в воздухе красивую дугу и приземляется точнехонько в центр белоснежной футболки Хосока. Сливочная масса растеклась по ткани идеальным, порочащим пятном.

Наступила мертвая тишина. Чимин и Тэхен замерли, глядя на старшего с округлившимися глазами, словно два пойманных на шалости щенка. Хосок медленно опустил взгляд на свое испорченное произведение прачечного искусства. Его лицо было каменным, абсолютно ничего не выражавшим. Как затишье перед бурей.

А потом оно дрогнуло. Глаза сузились, а в уголках губ заплясали чертики.

— А-а-а, так вы хотите войну? — проревел он с комедийной яростью и бросился на них.

С визгом они рванули прочь, босиком вылетели через распахнутую дверь на задний двор и помчались по мягкой траве. Погоня была недолгой и хаотичной. Хосок, срывая с лица улыбку, поймал сначала Тэхена, а потом и задыхающегося от хохота Чимина, и они все втроем с грохотом повалились на солнечный газон, сплетясь в кучу перепутанных рук, ног и счастливого смеха. Запах травы, пота и сладкого мороженого, казалось, въелся под кожу. В этом хаосе не было ни боли, ни потерь, только бесконечное лето и уверенность, что эти люди — его семья — всегда будут рядом.

Чимин проснулся от собственного крика. Громкого, раздирающего горло, полного такого первобытного ужаса, что его эхо застряло в спазме диафрагмы. Он сидел на кровати, раскачиваясь, пытаясь предпринимать отчаянные попытки унять сердце, которое колотилось так, будто хотело вырваться из груди. В глазах стояли не слезы, а пелена животного страха. Он не помнил сон, только обрывки — запах краски, тепло тела и всепоглощающее чувство потери, такое острое, будто ему снова и снова вырывали кусок души.

Дверь в его комнату с грохотом распахнулась, врезаясь в стену. На пороге, подсвеченный светом из коридора, стоял Юнги. Он был бледен, как полотно, его волосы взъерошены, а в глазах, обычно таких насмешливых и холодных, бушевала паника.

— Чимин?! — его голос прозвучал хрипло, почти срываясь. Он сделал резкий шаг внутрь, озираясь, будто ожидая увидеть в комнате убийцу. — Что случилось? Ты…?

Он не договорил, увидев Чимина. Тот сидел, вцепившись пальцами в простыню, худое тело билось в мелкой, неконтролируемой дрожи. Он был здесь, но затуманенный взгляд был пустым и диким, устремленным в никуда. Юнги не помнил, как оказался на кровати Чимина, протянув руки, но боясь прикоснуться, боясь выпачкаться в этом концентрированном горе и утонуть вместе с мальчишкой.

Чимин же вовсе не видел его. Он видел только призраков. Призраков того счастья, которое он больше никогда не испытает. Хрупкое тело содрогнулось от беззвучных рыданий, и он, не в силах вынести тяжесть этого контраста, потянулся к единственному живому человеку в его мире. Его пальцы впились в рукав пижамы Юнги, и он рухнул вперед, утыкаясь лбом в старшего.

Юнги замер, не зная, что делать. Его собственное сердце бешено стучало в ушах. Этот крик… он пронзил сон и впился прямо в мозг, вызвав инстинктивный, слепой ужас. Он видел, как Чимин пытается дышать, и каждый вдох давался ему с хрипом.

— Эй, — его голос был тише, грубее от невысказанной тревоги. — Слушай меня. Дыши. Тихо. Все кончено.

Мужчина беспомощно наблюдал, как Чимин пытается вдохнуть сквозь спазмы в горле. Видел, как тот сжимает и разжимает кулаки, впиваясь взглядом в стену, будто силой воли пытаясь прогнать призраков. Это была не пассивная агония, а самая настоящая битва. Яростная, отчаянная, но битва.

— Я не могу… Я не могу… Я хочу к нему, я так сильно хочу к нему, в счастье, в тепло… — его голос был сдавленным, хриплым шепотом, полным такой ненависти к себе, что Юнги похолодел. — Я не справляюсь… Хён… Хён, п-помоги…

Слово «помоги» повисло в воздухе, обжигающее и оголенное, срывающее наконец маски с обоих. Оно было вырвано из самой глубины души, выстрадано и вымучено. Это была не слабость. Это была последняя, отчаянная попытка ухватиться за край пропасти. Юнги понял это с пронзительной ясностью. Перед ним был не слабак. Перед ним был боец, который сражался до последнего издыхания, и сейчас его силы были на исходе. И еще это надломленное «хён», которое бередит душу и поднимает стайку бабочек в животе. Доверие, которое сочится из этого слова. Близость. Не та, запретная, которой, кажется, жаждет Юнги, а наивная, почти детская. Это «хён», которое он будет вспоминать бессонными ночами.

Волосы на затылке Юнги зашевелились. Вся его циничная броня, все защитные механизмы дали трещину. Что-то древнее и инстинктивное сжалось у него внутри.

Он больше не раздумывал. Не боялся. Его руки обхватили Чимина — не неуверенно, как раньше, а крепко, почти грубо, прижимая его к себе, пытаясь сдавить эту дрожь, впитать всю боль. Каждая клетка его тела вопила от обостренной близости, он чувствовал, как острые кости мальчишечьих плеч впиваются в его грудь, как сжатые кулаки Чимина упираются ему в спину.

— Молчи, — прошептал Юнги ему в волосы, и его собственный голос дрогнул. — Все образуется. Слышишь? Все наладится.

Он говорил это не потому, что верил в это, а потому что это была единственная правда, которую Юнги мог ему предложить в эту секунду. Правда своего присутствия. Голая. Неприкрытая. Недостаточная.

— Ты не один, — прошептал он, и слова прозвучали чужими, плоскими. — Мы что-нибудь придумаем. Вместе.

Слово «вместе» прозвучало как клятва. Как приговор. Как единственно возможный путь вперед.

Чимин не ответил. Но его сжатые кулаки постепенно разжались. Напряжение стало понемногу уходить из его спины, сменяясь тяжелой, истощенной расслабленностью. Он больше не плакал — просто дышал, глубоко и прерывисто, в ткань пижамы Юнги, и его пальцы все еще цепко держались за его рукав, как утопающий за соломинку.

Старший просто сидел там, на кровати, его собственная пижама была мокрой от холодного пота и чужих слёз, и смотрел, как призрак в его доме медленно возвращается из ада своих воспоминаний. Юнги прошило чувство ледяной, пронизывающей жалости и тяжелой, как свинец, ответственности.

Он привез эту боль в свой дом, и теперь ему приходилось жить с ее ночными криками. А сейчас он сидел, прижимая к себе эту хрупкую, изломанную крепость духа, и понимал, что игра закончилась. Он больше не наблюдатель. Он — участник. Соучастник. И каким-то необъяснимым образом, в этой темноте, с этим дрожащим телом в своих объятиях, он чувствовал себя не в ловушке, а на своем месте. Возможно, впервые в жизни.

Когда дрожь в теле Чимина наконец утихла, сменившись тяжелым, истощенным сном, Юнги осторожно высвободился из его цепкой хватки. Он уложил его на подушку, поправил одеяло и вышел из комнаты, закрыв дверь так тихо, как только мог.

Возвращаться в спальню не было смысла. Сон смыло адреналином, а в голове стоял оглушительный гул — эхо того отчаянного «хён, помоги». Он не мог просто ждать следующего срыва. Он не мог позволить этой тьме поглотить Чимина без боя. Нужен был план. Система. Профессиональный подход.

Юнги прошел в гостиную, упал на диван и достал телефон. Цифры на экране светились безжалостным синим светом: 4:17. Он нашел контакт «Доктор Ким» и набрал номер.

Трубку взяли на четвертый гудок. Голос доктора был низким, спокойным и на удивление ясным для столь раннего часа.

— Доктор Ким у аппарата.

— Это Мин Юнги, — его собственный голос прозвучал хрипло. — Мне нужен сеанс для Чимина.

Короткая пауза. Не удивления, а профессиональной оценки.

— Я слушаю, господин Мин.

— Не у вас в офисе, — Юнги говорил твердо, выверяя каждое слово. Эта идея сформировалась у него в ту самую секунду, когда он держал в своих руках Чимина. — Там он чувствует себя подопытным кроликом. Замыкается. Мне нужно, чтобы вы приехали сюда. К нему домой.

Он сделал ударение на «к нему». Это был не его, Юнги, дом. Это было временное убежище Чимина, и его нужно было укрепить, а не нарушать.

Доктор Ким не стал спорить или задавать лишних вопросов. Истинный профессионал, он понял суть с полуслова.

— Я понимаю. Создание безопасного пространства. Это может быть эффективно. Когда вы предлагаете?

— Как можно скорее. Сегодня. В любое время, которое вам удобно.

— Хорошо. Я освобожу время после обеда. Приеду в три.

— Спасибо, — Юнги выдохнул, и только сейчас почувствовал, какую огромную тяжесть снял с себя этим решением.

Мин положил телефон и провел рукой по лицу. Глаза жгло от усталости, но внутри воцарилось непривычное спокойствие. Теперь он не один — у него есть союзник. Специалист, который знал, что делать.

Возвращаться в спальню не было ни сил, ни желания. Он остался в гостиной, на том самом диване, откуда был слышен каждый шорох из комнаты Чимина. Юнги смотрел, как за огромным окном ночной Сеул постепенно сдает позиции утру, и первые лучи солнца окрашивают небо в бледно-розовые тона, и слушал тишину, доносящуюся из соседней комнаты.

Только когда за окном окончательно рассвело, а в коридоре по-прежнему стояла тишина, Юнги позволил себе обессилено откинуться на спинку дивана и закрыть глаза. Сон накрыл его почти мгновенно — тяжелый, бессознательный, но на этот раз без тревоги. Он сделал все, что мог. Остальное было в руках профессионала. И в хрупких, но не сломленных руках того, кто спал за соседней дверью.

Юнги проснулся от странного ощущения тепла и тяжести. Его сознание медленно возвращалось, и первым делом он почувствовал, что укрыт пледом, которого он на себе не оставлял. А потом он ощутил другое, еще более неожиданное — легкое давление у своего бока.

В немом удивлении приоткрыл лисьи глаза, мгновенно найдя взглядом белую голову, лежащую на подушке рядом. Чимин. Он свернулся калачиком, как котенок, под тем же краем пледа, его лоб прижимался к боку Юнги, искажая тепло. Дыхание было ровным и безмятежным, а на бледном лице не было и следа ночного ужаса — только детская, уязвимая беззащитность.

В груди Юнги что-то екнуло — резкий, горячий толчок, заставивший сердце биться чаще. Не отвращение или раздражение — трепет. Смесь нежности и чего-то острого, первобытно инстинктивного, что заставило его кровь прилить к щекам.