Часть 4. Падение (2/2)

Он не ошибся, он знал, что видел. Но Чимин выбрал путь полного отрицания. Предпочел просто стереть это. Сделать вид, что ничего не было.

И Юнги понял, что пока ему придется играть по этим правилам. Если он хочет остаться рядом с этой загадкой, с этой болью, которая почему-то стала ему так необходима, ему придется спрятать своих глупых неуместных бабочек очень и очень глубоко.

Он подошел к мини-бару, налил виски и одним глотком опустошил бокал. Жидкость обожгла горло, но не смогла прогнать холод абсолютного одиночества, поселившийся внутри.

Ночь вгрызалась в стекла ледяными зубами, а в номере Юнги было жарко от мыслей. Он метался по комнате, его тень, искаженная и беспокойная, танцевала на стенах под светом ночника. Он пытался загнать обратно, в самые дальние чуланы сознания, навязчивый образ — бледное лицо, вспыхнувшее на мгновение живым огнем, и тут же погасшее, словно захлопнувшееся окно.

Творческий голод, — пытался он убедить себя, останавливаясь перед зеркалом. В отражении смотрел на него уставший мужчина с запавшими глазами. — Он просто муза. Необычная, острая, болезненная. То, что нужно любому творцу.

Но это была ложь, и он знал это. Муза не заставляет сердце биться чаще при случайном прикосновении, не оставляет на коже ощущение тепла от чужих пальцев, вцепившихся в твою талию так, будто от этого зависела чья-то жизнь. Муза не заставляет чувствовать себя идиотом-подростком, которого оттолкнули в сугроб, и от этого в груди разливается не ярость, а какая-то щемящая, унизительная досада.

Он схватился за бутылку виски, но не стал наливать. Алкоголь притуплял края, а ему нужно было чувствовать остроту. Нужно было докопаться и проанализировать каждый оттенок своих разрозненных эмоций. Только какой в этом толк, если он настойчиво идет в отказ перед самим собой?

Интерес к сломанным вещам, — следующая отчаянная попытка классифицировать. — Как к сломанной гитаре с уникальным звучанием. Хочешь починить, чтобы услышать, как она должна звучать.

И снова — ложь. Его интерес к «сломанным вещам» всегда заканчивался на этапе наблюдения. Он слушал, впитывал, превращал в искусство и шел дальше. Он не оставался ночами напролет, думая о трещинах на их поверхности. Не ловил себя на том, что ищет их взгляд. Не хотел… прикоснуться.

Он резко отвернулся от зеркала, словно поймав себя на чем-то постыдном.

Поиск музы, — последний, самый жалкий аргумент. — Он просто… материал.

Но материал не смотрит на тебя с такой же немой тоской, не отталкивает тебя, потому что боится твоего взгляда, не становится твоим единственным компасом в чужом, заснеженном аду.

Юнги сел на кровать, уронив голову в ладони. Он видел его. Видел, как тот смотрит на склоны — не взглядом больного, а взглядом изгнанника, тоскующего по дому. Видел, как его пальцы, дрожащие от алкоголя, находят на рояле такие пронзительные, чистые ноты, от которых сжималось горло. Видел мгновенную, дикую силу и грацию, прорвавшуюся наружу на склоне.

И он хотел… чего? Он хотел видеть это снова. Хотел быть тем, кому позволят это видеть. Хотел, чтобы этот взгляд, полный жизни и страсти, был обращен на него без страха. Хотел разгадать загадку его боли, не чтобы использовать ее, а чтобы… понять. Разделить.

Мысль была такой чудовищной и неожиданной, что он физически содрогнулся.

Нет. Нет, черт возьми. Это не может быть правдой. Он не… Он не может. Это за гранью разумного. За гранью всех его правил. Это сломленный, отчаявшийся человек, который едва держится на плаву. И его, Юнги, вдруг потянуло к этой пропасти не как наблюдателя, а как… соучастника.

Он резко встал и с силой провел рукой по лицу, пытаясь стереть и образ Чимина, и свои собственные мысли.

Усталость, — судорожно искал он оправдание. — Выгорание. Мозг ищет острых ощущений, чтобы выйти из ступора. И нашел для этого самого неподходящего человека.

Да. Это было похоже на правду. Его творческий механизм сломался и теперь хватал самое яркое, самое болезненное, что было рядом, чтобы снова запуститься.

Он кивнул сам себе, пытаясь ухватиться за это объяснение. Да. Именно так. Просто сбой в системе. Побочный эффект творческого кризиса.

Он подошел к окну и уперся лбом в ледяное стекло. Метель стихала, подарив всю свою снежную ярость ночной тишине. Где-то там, в другом конце сонной тихой базы, спал тот, кто стал катализатором этого сбоя.

Юнги закрыл глаза. Он будет держать дистанцию. Он будет холоден, циничен, деловит. Он будет видеть в Чимине только музу. Только материал. Только объект для наблюдения. И ничего больше. Ни-че-го.

Он повторял это как мантру, но где-то глубоко внутри, под слоями самообмана и отрицания, уже шевелилось тихое, неумолимое понимание. Понимание того, что некоторые падения начинаются не с толчка, а с взгляда. И что он уже падает.

Ровно в десять Юнги вышел к подъемнику, внутренне готовясь к скучной, унизительной зеленой трассе и ледяному безразличию Чимина. Но того уже ждала незнакомая, ядовито зеленая агрессивная доска с острым кантом.

— Передумал, — без предисловий бросил Чимин, видя его недоуменный взгляд.

Он выглядел… собранным. Решительным. В его глазах, обычно пустых, горел какой-то новый, холодный огонь.

— Зеленая трасса — это бессмысленная трата времени. Путь слабаков. Ты либо учишься по-настоящему, либо не учишься вообще.

Он мотнул головой в сторону черной трассы, зловещим серпом уходящей вверх.

— Там. Тандемом. Как в первый раз.

Первой мыслью Юнги было: месть. За вчерашний взгляд. За его глупую, непрошенную уязвимость. Затащить его на самый верх и бросить одного, чтобы окончательно унизить.

— Ты с ума сошел? Я не готов, — надменно отрезал Юнги, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Со мной — готов, — парировал Чимин. Его голос был ровным, почти плоским, но в нем звучала та самая несгибаемая уверенность, что была у него вчера перед спуском. — Я не позволю тебе упасть. Решай. Или веришь мне, или идешь пить кофе один.

И снова, как и тогда, эта его дерзкая, своенравная уверенность подействовала на Юнги сильнее любых уговоров. Он видел в этих глазах не желание навредить, а… вызов. И странное, новое желание что-то доказать. Не ему, Юнги. А кому-то еще. Может быть, самому себе.

Стиснув зубы, Юнги кивнул.

— Ладно. Но только вместе до самого низа, без твоих вчерашних выкрутасов. Угробишь меня, и я тебя убью.

Чимин лишь хмыкнул, пропуская Юнги первым в фуникулер.

Наверху, на краю обрыва, ветер выл по-настоящему. Юнги чувствовал, как подкашиваются ноги, но на этот раз к страху примешивалось жгучее любопытство. Что задумал этот ненормальный?

— Знаешь, я уже уяснил, что тебе поебать на собственную жизнь, но моя в общем мне вполне нравится, чтоб так тупо с ней расстаться. — Юнги в очередной раз бросил взгляд вниз и невольно сглотнул.

— Ты вроде решил довериться? — Чимин поднял бровь, не показывая иных эмоций.

— Склонность к импульсивным решениям всегда была моей дурной чертой. — Юнги пытался скрыть страх за сарказмом. Излюбленная манера, которая теперь казалась ему ребячеством.

— Готов? — спросил Чимин, который уже помог ему с креплениями и теперь стоял сзади. Его руки обхватили Юнги за талию. На этот раз его хватка была не просто твердой, а какой-то… целеустремленной.

— Твою мать… Да, — выдохнул Юнги, закрывая на секунду глаза.

И они без дальнейших предисловий сорвались вниз.

Юнги понял, что вчерашний страх — ничто в сравнении с сегодняшним ужасом перед отвесным спуском, больше напоминавшим свободное падение. А вот бешеная скорость — все та же. Но на этот раз Юнги не просто отдавался ощущениям. Он постепенно обуздал свой страх и начал наблюдать. Украдкой, краем глаза, он следил за лицом Чимина. Он искал в нем то, что увидел в первый раз — тот самый дикий, ликующий восторг, смесь страха и абсолютной свободы.

Сначала лицо Чимина было маской концентрации — сжатые губы, суженные глаза. Но потом, на особенно крутом и чистом участке склона, когда они врезались в облако снежной пыли и на секунду потеряли видимость, Юнги увидел это.

Уголки губ Чимина дрогнули. Не в улыбку, а в нечто более дикое и первобытное. Огромное, ледяное небо, бешеный вихрь скорости, опасность — все это на секунду сложилось в его глазах в чистейший, ничем не разбавленный восторг. В этом взгляде не было прошлого, не было боли, не было вины. Была только безумная, всепоглощающая радость полета, торжество от власти над стихией.

Сердце Юнги взметнулось к горлу, сжавшись от восторга и острой, щемящей, и совершенно неуместной нежности. Он поймал это. Увидел того, настоящего Чимина, на секунду вырвавшегося из темницы своего горя.

На этот раз Чимин не заметил его взгляда. Он был целиком поглощен скоростью, своим мастерством, этим мимолетным возвращением к самому себе.

Он наклонял корпус, и Юнги делал то же самое, он переносил вес на ведущую ногу, и Юнги повторял за ним, с удивлением и восторгом осознавая, что начинает понимать механику их действий. В какой-то момент ему даже показалось, что они скользят уже не как инструктор и ученик, а как полноправные партнеры, равные.

Они финишировали у подножья. Юнги, дрожа от адреналина, едва устоял на ногах. Он пытался отдышаться, опершись на колени, и сквозь бешеный стук сердца услышал ровный, уже привычный голос:

— Нормально. Для первого раза.

Юнги поднял голову. Чимин уже стоял, закрепив доску на плече. Его лицо снова было пустым и закрытым, будто тот миг ликования и не существовал вовсе.

Но рэпер видел. Видел и теперь знал, что это возможно. Что где-то глубоко внутри тот человек все еще жив.

— Спасибо, — хрипло выдохнул Юнги, и в его голосе впервые прозвучала не просто благодарность за урок, а что-то большее.

Чимин лишь кивнул, уже отворачиваясь.

— Завтра. В десять. Не опаздывай.

И он ушел, оставив Юнги одного с бешено колотящимся сердцем и новым, тревожным и прекрасным знанием. Он видел его. И он хотел увидеть снова. Не для песни. Не для вдохновения. А просто чтобы знать, что тот свет еще не погас.

Он пошел к своему номеру, и в его голове уже звучала новая строчка — тихая и полная надежды:

«Ты на секунду отпустил поводья, и я увидел всадника в тебе…

И я готов снова падать в сугробах, лишь бы снова увидеть тоску по небу в твоем лице…»

***

Жар сауны, что находилась буквально на заднем дворе отеля, выгнал из мышц остатки дневного напряжения. Юнги, разморенный и тяжелый, повалился на широкую кровать в прохладной комнате для отдыха, кутаясь в мягкий махровый халат. За панорамным окном тихо падал снег, погружая заснеженный лес в гипнотическую, безмолвную, но такую красивую, волшебную мглу. Он уже начал проваливаться в сон, как вдруг его слуха коснулся странный звук — не то всхлип, не то сдавленный, хриплый стон.

Он насторожился, прислушался. Звук повторился. Откуда-то снаружи. Юнги поднялся с кровати и неслышно подошел к двери, ведущей в небольшой внутренний дворик, общий для сауны и отеля. Приоткрыл ее.

И замер.

В тусклом свете, падавшем из окна холла, утопая в пушистом снегу, на коленях сидел Чимин.

Он был босиком. Его бледные, почти синие ноги провалились в снег и вид торчащих из него голых пяток перевернул что-то на самой глубине души Юнги. На нем были только тонкие спортивные штаны и футболка, моментально промокшая от снега. Все его тело билось в немой, сдавленной истерике — плечи судорожно вздрагивали, пальцы впились в виски, будто пытались оттуда что-то выдрать, а из горла вырывались те самые хриплые, задыхающиеся звуки, похожие на предсмертные хрипы раненого зверя, которые Юнги не мог идентифицировать, находясь внутри. Мальчишка не мог дышать, не мог крикнуть, его просто трясло от беззвучных, всесокрушающих рыданий.

Вид этого ребенка в снегу ударил Юнги по мозгам, как обухом. Это было за гранью любого пьяного угара или депрессивного ступора. Это было что-то животное, первобытное, настоящий нервный срыв.

— Чимин?! — имя вырвалось у Юнги испуганным шепотом. Он ринулся вперед, не чувствуя под такими же, как у Чимина, босыми ногами, колючих снежинок. — Что случилось? Что с тобой?

Он опустился перед ним на колени, пытаясь поймать его взгляд, но Чимин не видел его — глаза стеклянные, полны слез и абсолютно пусты. Он дрожал так, что зубы выбивали дробь, от него разило алкоголем и черным безнадежным отчаянием.

— Ос… во… боди… — выдохнул он, и это было не слово, а стон, вырвавшийся из самой глубины разорванной души. — Освободи… от… обещания… Хосок… прости… я не могу… не могу больше…

Он думал, что это его брат. Он умолял освободить его от клятвы не умирать.

Паника, острая и холодная, кольнула Юнги под ложечкой. Он схватился за плечи Чимина, пытаясь растормошить его.

— Чимин! Очнись! Это я, Юнги!

Но тот не слышал. Он был в другом измерении, в аду собственных воспоминаний.

— Хосок! — закричал Юнги через плечо, в сторону спящего отеля. Его голос сорвался, его трясло. — ХОСОК! ИДИ СЮДА!

Но ветер и метель поглотили его крик. В окнах никто не зажег свет, они темными провалами будто насмехались над его беспомощностью.

Юнги почувствовал леденящий ужас. Он остался один на один с этим. Он не имел ни малейшего понятия, что нужно делать. Как вывести Чимина из этого состояния. Но видеть, как этот человек замерзает насмерть у него на глазах, утопая в собственных мыслях, он тоже не мог.

Юнги действовал на автомате. Схватил Чимина под мышки — тот был удивительно легким, почти невесомым — и силой поднял на ноги. Мальчишка не сопротивлялся, он просто безвольно обвис, продолжая бессвязно шептать что-то о прощении и обещаниях.

Юнги почти втащил его в теплое помещение сауны, захлопнул дверь и усадил на край кровати. Чимин сидел, сгорбившись, все так же дико дрожа, его босые ноги были алыми от холода.

— Все хорошо… все кончено… ты в безопасности… — бормотал Юнги, снимая с себя халат и закутывая в него ледяные плечи Чимина, забывая о том, что сам остался в одних трусах. Он растирал его руки, его спину, пытаясь согреть, вернуть к жизни. — Дыши, Чимин. Дыши со мной. Вот так.

Он дышал громко и ровно, пытаясь задать ритм, не давая внутренней дрожи прорваться наружу. Через несколько показавшихся Юнги бесконечными минут дрожь начала понемногу стихать. Чимин изможденно уронил голову на грудь, его дыхание выравнивалось, сменяясь прерывистыми, глухими всхлипами.

Юнги не знал, что делать. Он просто сидел рядом, не отпуская его холодных рук, и продолжал говорить. Говорить тихие, бессмысленные слова утешения, которые, казалось, действовали лучше любого лекарства.

Постепенно всхлипывания прекратились. Тело Чимина стало тяжелым и расслабленным. Его голова медленно, как у неваляшки, склонилась и упала на плечо Юнги.

Сознание должно быть не выдержало эмоциональной перегрузки и отключилось. Он заснул. Глубоким, истощенным сном, с заплаканными глазами, торчащими мокрыми стрелками ресницами и разбитым, детским выражением лица.

Юнги сидел неподвижно, боясь пошевелиться. Он чувствовал вес его головы на своем плече, его ровное, теплое дыхание на своей шее. Внутри все переворачивалось от той боли, что он только что увидел, и от странного, щемящего чувства, что разрывало ему грудь.

Он сидел так, кажется, целую вечность, глядя, как за окном падает снег, и слушая ровное дыхание спящего человека. Его рука сама поднялась и легла на его волосы — легкое, почти невесомое прикосновение.

И тогда Чимин, сквозь сон, простонал. Тихо, едва слышно, но это имя вонзилось в Юнги словно нож:

— Тэхен… прости…

Юнги замер. Все внутри него сжалось. Рука на волосах замерла. Он знал это имя. И теперь оно прозвучало не из статьи в интернете, а из самых глубин души этого разбитого паренька, как последняя, самая горькая мольба.

Он осторожно обнял спящего, притягивая его ближе, пытаясь согреть своим теплом. Не только физическим. Он хотел согреть ту ледяную пустоту, что была внутри.

И в тишине комнаты, под вой метели за окном, родилась самая честная и самая пронзительная строчка из всех, что он когда-либо писал. Строчка, полная понимания и принятия чужой боли:

«Ты уснул на моем плече, прошептав его имя в ночи

И я понял — не спасти, а просто быть рядом, молча идти»