Часть 4. Падение (1/2)
Фуникулер плавно тронулся вверх, отрываясь от земли и погружая их в безмолвное, заснеженное царство. Стеклянная кабинка отделяла их от всего мира, оставляя наедине с гулом моторов и собственными мыслями.
Юнги не мог не смотреть на Чимина. Взгляд сам раз за разом возвращался к этому средоточию боли, причину и суть которой он так бесстыдно подсмотрел.
Он стоял у стекла, положив лоб на прохладную поверхность, и смотрел вниз, на удаляющиеся домики базы. Его поза была все такой же ссутуленной, но в ней появилась какая-то новая, напряженная собранность. Дыхание, срывающееся с приоткрытых губ судорожными толчками, оставляло на стекле мокрые круги. Он был трезв, и это делало его уязвимым — вся его боль и демоны были при нем, без алкогольного забвения.
Юнги видел, как на солнце черные, пушистые и по-девчоночьи длинные ресницы Чимина отбрасывают легкие тени на бледные щеки. Как нервно пульсирует жилка на виске. Как его пальцы, в которых раньше была лишь дрожь или вялость, теперь сжаты в кулаки, готовые к действию. Он был похож на струну, которую натянули до предела.
И Юнги понимал, что видит его впервые. Не жалкую пародию на самого себя, а того, кто скрывался под слоями боли и вины — атлета, заточенного на движение, на скорость, на преодоление. Даже в этом молчаливом ожидании чувствовалась былая мощь.
— На какую трассу едем? — Деловито поправляя лыжную маску, похожую на глаза стрекозы, натянутую поверх шапки, спросил Юнги, чтобы разрядить напряженное молчание. Он сам не понял, когда превратился из того, кто это напряжение создает, в того, кто пытается его разрушить.
Чимин не повернулся, его голос донесся приглушенно, от стекла:
— На ту, которую я выбрал.
Ответ ничего не объяснял, но и не предполагал возражений. Юнги недовольно смолк, вынужденно доверяясь ему. Какое-то время они ехали молча.
— А где твои очки? — Опять не выдержал певец, чувствуя себя болваном.
— Они мне не нужны. Не хочу, чтобы что-то мешало видеть. — Он так выделил последнее слово, будто это имело для него какой-то особенный смысл.
Пейзаж за окном менялся, склоны становились круче, трассы — пустыннее. Рэпер даже себе не готов был признаться, что начинает нервничать и побаиваться. Не хотелось бы в отпуске, который ему в общем-то никто не давал, свернуть шею.
— Спасибо, — вдруг тихо сказал Чимин, все так же глядя в окно.
Юнги вздрогнул, не ожидая инициативы от этого молчуна.
— За что? За мини-бар?
— За то, что заставил Хосока согласиться.
Юнги хмыкнул, но на душе немного потеплело.
— Не благодари. Я это сделал не для тебя. Мне нужен был инструктор, а не смотритель для самоубийцы.
Чимин наконец обернулся. Его глаза были по-прежнему пустыми, но в них появилась тень горькой иронии.
— Знаю. Но все равно. Спасибо.
И почему-то эта искренняя, пусть и тусклая, благодарность задела Юнги за живое, выливаясь теплом на бледные щеки.
Они наконец доехали до средней, синей трассы — не самубийственной черной, но и не скучной зеленой. Достаточно крутой, чтобы бросить вызов, но не смертельной для новичка.
Наверху Чимин молча и с неожиданной ловкостью помог Юнги закрепить крепления, его движения были точными и безличными, как у врача.
— Встань. Перенеси вес на переднюю ногу. Не пытайся рулить, просто немного наклоняйся в сторону поворота. Пятки и носки. Задница ближе к снегу, если страшно.
Его инструкции были краткими, лишенными эмоций. Юнги, с трудом удерживая равновесие, кивал, чувствуя себя неловким, смущающимся от слова «задница» подростком.
— Поехали, — небрежно бросил Чимин и… вместо того чтобы ехать рядом, неожиданно подъехал вплотную. Он решительно обхватил Юнги за талию, прижав его спину к своей груди. — Расслабься. Я рулю. Ты просто чувствуй.
Юнги сдавленно ахнул от неожиданности. Он чувствовал каждую мышцу худого, но на удивление сильного тела за своей спиной. Чувствовал тепло сквозь слои одежды. Чувствовал свой, не к месту дернувшийся в тесных трусах, член. Слышал ровное дыхание у своего уха. Его же собственное сердце колотилось где-то в горле.
И они поехали.
Это было не падение, а скорее контролируемый полет. Чимин вел их одной сильной ногой, второй лишь слегка корректируя траекторию, его руки крепко держали Юнги, не давая ему упасть. Ветер бил в лицо, снежная пыль залепляла очки, но Юнги, сначала парализованный страхом, постепенно начал чувствовать невероятный кайф. Кайф от скорости, от доверия, от того, что его ведут, не давая разбиться.
Он рискнул повернуть голову, чтобы посмотреть на Чимина, хоть взглядом передать этот восторг, который вытягивал на его обычно строгое лицо глупую детскую улыбку.
И замер. Улыбка медленно сползла с лица, оставляя на нем голое, неприкрытое обычной маской, изумление, граничащее с благоговением.
Чимин смотрел вперед, на трассу, и его лицо… было совершенно другим. Напряженным, собранным, живым. Глаза горели холодным огнем, в них читалась та самая страсть, то самое жадное, хищное внимание, которое когда-то наверняка сводило с ума зрителей на ледяной арене. Он был здесь и сейчас, его не съедала боль прошлого — он был в своей стихии, и он был невообразимо прекрасен в этой дикой, необузданной силе.
Юнги почувствовал, как у него перехватило дыхание, а сердце, итак мчавшееся вскачь от адреналина, будто подстегнули плетью, и оно рвануло с новой, неистовой силой. В животе взметнулась стая безумных бабочек, ударив в голову теплой волной. Он смотрел на этого человека, на его ожившие черты, на его страсть, и понимал, что пропадает. Пропадает, как какая-то малолетка, как фанат на концерте лишь для него одного.
И в этот момент Чимин посмотрел на него.
Он увидел этот взгляд даже через лыжную маску. Увидел, как расширились зрачки Юнги, как застыло его лицо, считывая то восхищение, тот внезапный всплеск чувств, который рэпер не смог, не успел скрыть.
И все исчезло в одно сраное мгновение.
Страсть в глазах Чимина погасла, сменившись ледяной пустотой, почти отвращением. К ситуации? К самому себе? К Юнги за этот взгляд?
Не говоря ни слова, он резко, почти грубо, оттолкнул Юнги от себя — прямо в рыхлый сугроб у края трассы.
Юнги кувыркнулся в снег с глухим возгласом, потеряв и доску, и достоинство.
Когда он, отплевываясь от снега, поднял голову, Чимин уже стоял в нескольких метрах от него, сняв перчатки. Его лицо снова было бледным и закрытым.
— Основы торможения. Пяткой. Как я и говорил, — его голос звучал плоским, безжизненным тоном, будто последних пяти минут не существовало. — Дальше спускаешься сам.
Развернувшись, он одним уверенным, резким движением оттолкнулся и умчался вниз, оставив Юнги одного — растерянного, с колотящимся сердцем и с неприятным, холодным осадком на душе.
Он не понимал, что только что произошло. Было ли это уроком? Наказанием? Паникой? Он лишь понимал, что его оттолкнули. Буквально и метафорически. И это больно ранило сильнее, чем любое падение.
Он сидел в сугробе, смотря вслед удаляющейся фигуре, и в его голове зрела новая, горькая строка:
«Ты дал мне глоток воздуха, а потом оттолкнул обратно в воду…
Боялся, что я увижу, как сам тонешь в своем же отражении…»
Юнги выбрался из сугроба, отряхиваясь от снега с глухим, ядовитым раздражением. Он чувствовал себя профаном, дураком, которого выкинули за ненадобностью. Он волочил сноуборд за собой, как поверженного врага, снег налипал на ботинки, холод проникал под одежду.
Внизу, у подъемника, прислонившись к стойке, его ждал Чимин. Он курил, и лицо его было скрыто за облаком пара и дыма. Безразличное, каменное. Ни тени насмешки, ни злорадства. Пустота.
Юнги подошел, швырнул доску на снег.
— Объясни, — его голос прозвучал хрипло от напряжения и холодного воздуха.
Чимин медленно выдохнул дым, отведя взгляд на склон.
— Объясни что? Ты потерял равновесие. Упал. Бывает.
— Толкнул ты меня, блять, — прошипел Юнги, чувствуя, как закипает. Его унижение искало выхода в гневе. — Ясно и четко. В ебаный сугроб.
Чимин наконец посмотрел на него. Его глаза были стеклянными, непроницаемыми.
— Показал, как тормозить пяткой. Наглядно. Усвоил урок?
Он говорил ровным, инструкторским тоном, будто ничего не произошло. Будто не было этого безумного, страстного взгляда, который на секунду обжег Юнги. Будто не было этой мгновенной, животной паники в ответ.
Юнги почувствовал, как почва уходит из-под ног. Он был готов к злости, к отпору, к сарказму. Но не к этому… ледяному игнорированию. К тому, что его самый искренний за долгое время порыв был просто… проигнорирован. Списан как недоразумение.
— Да пошел ты, — хрипло выдохнул он, сдаваясь. Поднимать этот вопрос дальше значило расписаться в своей уязвимости, а на это он пойти не мог.
Он поднял доску и повернулся, чтобы уйти, чувствуя жгучую досаду и непонятную, сосущую пустоту в груди.
— Завтра, — раздался за его спиной ровный голос Чимина. — В десять. Зеленая трасса. Освоим повороты. Если, конечно, не передумаешь.
Юнги обернулся. Чимин смотрел на него все тем же пустым взглядом, но в его словах был вызов. Слабая, едва уловимая ниточка, брошенная как будто бы из жалости, или из какого-то своего, непонятного расчета.
Они стояли несколько секунд, измеряя друг друга взглядами. Гнев Юнги понемногу оседал, сменяясь холодным, тяжелым пониманием. Игра ведется по правилам Чимина. И правила эти были просты: никаких чувств. Никаких лишних взглядов. Только сделка. Инструктор и ученик. Больше ничего.
— Ладно, — кивнул Юнги, его собственный голос стал таким же бесцветным. — В десять.
Вечер опустился на базу, затянув раны молчанием и мягким светом ламп. Юнги сидел в полумраке кафе, уставившись в стакан с виски, но не пил. Перед ним стоял рояль, черный и молчаливый, как немой свидетель дневной бури и его дурацкого поведения и глупого отношения.
Он не слышал шагов. Просто ощутил присутствие. Обернулся.
В дверях стоял Чимин. Он был бледен, но трезв. Его взгляд скользнул по Юнги и утонул в темноте за окном.
— Не помешаю? — его голос был хриплым от неиспользования.
— Делай что хочешь, — буркнул Юнги, делая вид, что снова уходит в свои мысли.
Чимин медленно прошел к роялю, но не сел. Он провел кончиками пальцев по клавишам, не нажимая их, словно прикасаясь к чему-то хрупкому и опасному. Звука не было, лишь тихий шелест кожи по слоновой кости.
Юнги наблюдал украдкой. Видел, как пальцы Чимина — те самые, что сегодня так уверенно держали его на краю обрыва — слегка дрожат.
И тогда Чимин сел, но судя по всему не для того, чтобы играть. Он просто положил руки на клавиши и замер, уставившись в одну точку. Его спина была напряжена, плечи подняты к ушам.
Тишина затягивалась, становясь неловкой, почти невыносимой. Юнги уже хотел встать и уйти, как Чимин нажал одну-единственную клавишу. Чистый, высокий звук «ля» прозвучал в тишине, как выстрел, и медленно затих.
Затем другую. «До». Ниже, глубже.
Потом еще одну. «Соль».
Он не играл мелодию. Он будто нащупывал звуки, искал среди них те, что соответствуют его внутреннему состоянию. Строил не аккорды, а некие звуковые острова, между которыми зияла пустота.
Это была не музыка. Это была боль, вылитая в звук. Грубая, незавершенная, лишенная всякой гармонии. Но в этой дисгармонии была такая оголенная искренность, что у Юнги перехватило дыхание.
Он видел, как сжаты челюсти Чимина, как он весь ушел в себя, отчаянно пытаясь вытащить наружу то, что не выражалось словами, что выжигало душу и не давало вдохнуть.
И тогда Юнги встал. Он подошел к роялю и остановился сбоку, не говоря ни слова. Он смотрел на эти худые, нервные руки, выискивающие спасение в хаосе звуков.
Чимин не посмотрел на него. Не остановился. Но его «игра» изменилась. Стала тише. Более… связной, преднамеренной.
Юнги медленно протянул руку и нажал одну клавишу в нижнем регистре. Глухой, басовый гул ворвался в хрупкий звуковой мир Чимина и замер, создав неожиданный, тревожный фундамент.
Чимин замер на секунду, его пальцы зависли над клавишами. Затем он ответил. Не мелодией, а двумя резкими, стакатто нотами на октаву выше. Не согласием, не продолжением. Вызовом.
Юнги ответил своим вызовом — провел ладонью по клавишам, создав шумный, диссонирующий глиссандо.
Уголок губ Чимина дрогнул. Не в улыбку. В нечто похожее на азарт. Он врезался в еще не стихший звуковой хаос резким, яростным ударом — кулаком по нескольким клавишам сразу.
И понеслось.
Они не играли дуэтом. Они сражались. Вели немую войну на территории рояля. Юнги — тяжелыми, давящими басами, Чимин — острыми, пронзительными, как лед, нотами в верхнем регистре. Это был не диалог, а столкновение двух бурь. Боли Чимина и той темной, тяжелой энергии, что копилась в Юнги.
Они не смотрели друг на друга — только на клавиши, дыша в унисон, полностью отдавшись этому странному, высвобождающему ритуалу.
И постепенно, сама собой, война стала находить какой-то странный, неустойчивый ритм. Диссонансы начали складываться в пугающую, но целостную картину. Басы Юнги стали не давить, а поддерживать. А искрящиеся, отчаянные всплески Чимина — не колоть, а парить над этой опорой.
Они не играли музыку. Они выкладывали на рояль свои эмоции. И понимали друг друга без слов.
Последний аккорд, громоподобный и завершающий, прозвучал по взаимному, безмолвному согласию. Они сидели, уставившись на клавиши, в полной тишине, нарушаемой лишь их тяжелым дыханием.
Первым поднялся Чимин. Он не смотрел на Юнги. Просто кивнул, быстрее обычного, и вышел из кафе, оставив дверь открытой.
Юнги остался сидеть у рояля. Его пальцы все еще лежали на клавишах. Внутри было пусто и светло одновременно. Он не нашел вдохновения, это было нечто большее — понимание.
Поняв, что присутствие в кафе себя исчерпало, рэпер оставил свой недопитый бокал с виски и пошел в сторону жилых номеров, не оглядываясь. Он чувствовал на спине тяжелый, ничего не выражающий взгляд, идущий будто от самих стен.
Войдя в номер, он прислонился к закрытой двери и закрыл глаза. В тишине он снова видел то мгновение — страсть в глазах Чимина на склоне и мгновенную панику, когда тот заметил его ответный взгляд.