Часть 2 (2/2)

Он пытался писать. Доставал блокнот, включал портативную студию, но все выходило плоским, искусственным, избитым и исполненным тысячи раз до него. Все, кроме того одного кусочка, что родился из ночной импровизации Чимина.

Вечером второго дня он снова услышал музыку. (Ramin Djawadi - Light of the Seven | Game of Thrones) На этот раз это была узнаваемая мелодия. Что-то классическое, меланхоличное. Шопен? Или Шуберт? Юнги не был большим знатоком классики, но он слышал это раньше, точно слышал.

Он вышел в коридор и неслышно подошел к дверям кафе, оставшись в тени.

Чимин играл. Играл по-настоящему. Пальцы летали по клавишам с уверенностью, которой Юнги никак не мог от него ожидать. Это была сложная, эмоционально насыщенная пьеса. В ней была и боль, и гнев, и моментами — хрупкая, почти неуловимая надежда.

Юнги смотрел, завороженный. Он видел, как меняется лицо Чимина. Исчезала привычная маска опустошенности. Оставалась лишь полная концентрация, слияние с музыкой. Он был здесь и сейчас, полностью. В эти минуты он не был пьяным неудачником. Он был… целым.

И тогда Юнги наконец понял, что его так манит.

Он видел в Чимине того, кем мог бы стать сам, не найди он вовремя выход своей тьме через музыку. Ту же рану, то же одиночество, ту же ярость, направленную внутрь себя. Но если Юнги выплеснул это все в своих треках, то Чимин… Чимин носил это в себе. И это медленно убивало его.

Музыка оборвалась на самой высокой ноте. Чимин замер, его руки застыли над клавишами, слегка подрагивая. Он дышал тяжело, как после пробежки.

Юнги не сдержался. Он сделал шаг из тени. Сам нивелировал все свои потуги держать дистанцию, ведь понял, что ему это не по силам. Отвернется сейчас — и упустит что-то крайне важное. И дело уже не в музе и выгорании, это гораздо масштабнее, значимее.

— Почему ты не занимаешься музыкой? — спросил он прямо, без предисловий.

Чимин медленно повернул голову. На его лице не было удивления. Словно он знал, что Юнги где-то рядом и слушает.

— Это не мое, — тихо ответил он.

— Врешь, — так же тихо, но твердо парировал Юнги. — Это твое. Больше, чем что-либо другое.

Их взгляды встретились в полутьме. Никто не отводил глаз. В воздухе висело немое признание. Юнги признавал его талант. Чимин признавал, что его поймали на чем-то настоящем.

— У меня нет права заниматься тем, что не является моим, — наконец сказал Чимин, и в его голосе прозвучала та самая неизбывная вина, которую угадал Юнги.

— Чье это право? Кто его тебе не дал? — настаивал Юнги.

Но Чимин уже вставал. Вопрос весьма предсказуемо остался без ответа, даже без взгляда. Он просто покачал головой, и снова ушел, оставив Юнги наедине с роялем и с новой порцией вопросов.

На этот раз Юнги не пошел за ним. Он смотрел ему вслед, и в его голове окончательно оформился замысел.

Юнги не будет выпытывать, все равно эта привычная для него тактика не работает — он лишь натыкается на глухие стены и неизменно чувствует себя бараном. Он предложит что-то взамен.

Он вернулся в свой номер, к студии, и нашел тот самый трек Agust D — самый болезненный, самый честный. Тот, где он кричал о своем страхе, о своем падении, о своем уродстве.

Колебался всего мгновение, а потом, записав его на флешку, он вышел и пошел к комнате Чимина. Он тихо постучал костяшками пальцев три раза и, не дожидаясь ответа, открыл дверь ровно настолько, чтобы бросить флешку на пол прямо у входа.

— Послушай, — сказал он в щель. — Может, поймешь, что уродство — это не только твоя прерогатива.

И ушел, не ожидая ответа, нервничая и трепеща, как какая-то девка на свиданке.

На следующее утро, выходя из номера, чтобы позавтракать на залитой зимним солнцем террасе, Юнги нашел ту же флешку у своей двери. Рядом с ней лежал смятый листок бумаги. На нем были написаны всего четыре аккорда — та самая последовательность из первой ночи, но теперь аккуратно выведенная нотными знаками. И подпись: «Спасибо».

Не полноценное общение, даже не ответ, но крохотное, своеобразное начало диалога.

Терпение никогда не было сильной стороной Мин Юнги. Он привык получать ответы быстро, будь то аккорд, строчка или информация о человеке, который не давал ему покоя. Двое суток наблюдений, украденных звуков музыки и немого диалога через флешку и нотную запись истощили его любопытство. Он хотел фактов. Он нуждался в фактах. Он как будто смотрел на книгу, из которой выдрали все страницы и теперь требовали описания истории.

Крайне удачно на пути Мину встретился Хосок, который проверял запасы в маленькой кладовой за барной стойкой, отмечая что-то в своем планшете.

— Мне нужно поговорить, — без предисловий начал Юнги, блокируя собой пути отхода. Хосок вздрогнул и чуть не уронил пачку кофе.

— Господин Мин? Конечно. Что случилось?

— Твой брат. Он… — Юнги искал слова, не желая раскрывать все карты. — Он неплохо владеет инструментом. Учился где-то?

Лицо Хосока стало настороженным.

— Чимин? Нет, он… это просто так, для себя. Хобби. — Управляющий прятал глаза, делая вид, что крайне увлечен столбцами в планшете, где указаны наименования продуктов и их количество.

— Хобби? — Юнги фыркнул, прикидываясь снисходительным. — Для «хобби» он играет с таким чувством, которого у иных профессионалов нет. Он что, консерваторию бросил из-за своего… состояния?

Он намеренно сделал акцент на «состоянии», делая вид, что интересуется лишь в контексте болезни. Тактика сработала. Хосок, всегда готовый защищать брата, немного расслабился.

— Нет, он не учился музыке профессионально. Хотя… — управляющий замялся, глядя куда-то мимо Юнги, в прошлое. — Когда-то, в школе, он очень хотел. У него был идеальный слух, педагоги прочили ему большое будущее. Он мог бы…

Хосок замолчал, поняв, что говорит лишнее.

— Мог бы что? — мягко, но настойчиво подтолкнул его Юнги, изо всех сил старавшийся не рявкнуть на мнущегося управляющего.

— Он думал о том, чтобы поступить на музыкальный факультет. Но потом… потом он увлекся другим. Решил пойти другой дорогой. С Тэхеном.

Имя прозвучало на выдохе, нечаянно, и Юнги тут же мысленно схватился за него, а Хосок весь сжался, будто пытаясь заткнуть рот самому себе. Его глаза округлились от ужаса.

— В общем, нет, он не профессиональный музыкант. Просто дарование, которое не реализовалось. Как у многих. Извините, мне нужно проверить поставки.

Он попытался юркнуть под рукой Юнги, но тот не шелохнулся, впиваясь в управляющего взглядом.

— С кем? Что за Тэхен?

— Ни с кем! Я ошибся. Просто со своим другом. — Паника читалась в каждом движении Хосока. Он явно сказал то, чего говорить не должен был. — Пожалуйста, господин Мин, забудьте. Это давно в прошлом. Не имеет никакого значения.

И Юнги нехотя отпустил его. Он медленно отошел от кладовой, давая Хосоку сбежать.

Тэхен. Другая дорога. Вместе.

Кусочки пазла, еще бессвязные, начали притягиваться друг к другу. Любовь к музыке. Решение выбрать что-то другое. Друг. И полный, сокрушительный крах, приведший сюда, в эту глушь, к алкоголю и тихому сумасшествию.

Что это была за «другая дорога»? Спорт? Тот самый, о котором он уже спрашивал? Но Хосок снова сказал «нет». Или соврал? Или это было что-то настолько болезненное, что даже намек на это вызывал у него панику?

Юнги поднялся к себе в номер, но не мог усидеть на месте. Его творческий ум, до недавнего времени пребывавший в спячке, теперь работал на полную катушку, строя догадки и теории. Он снова достал телефон, нашел тот самый трек Agust D, который дал Чимину, и вставил наушники. Он слушал свои же крики о боли, и теперь ему казалось, что он слышит в них эхо чужой — боли Чимина.

«С Тэхеном».

Эта фраза не давала ему покоя. Кто этот Тэхен? Где он сейчас? И какую роль он сыграл в том, что Чимин оказался здесь, в аду, собственноручно созданном?

Юнги подошел к окну и увидел внизу, во дворе, Чимина. Тот сидел на лавке, засыпанной снегом, смотря куда-то вдаль пустым взглядом.

И впервые Юнги почувствовал не просто любопытство или творческий голод. Он почувствовал что-то похожее на ответственность. Он вскрыл нарыв, потревожил покой этого человека. И теперь не мог просто так уйти.

Он должен был узнать правду. Не чтобы написать песню. А чтобы понять. Понять, можно ли было что-то изменить. И есть ли шанс что-то починить теперь.

Строчка родилась сама собой, тихая и безжалостная:

«Твое прошлое — это не только твои слезы

В нем есть имя, о котором шепчутся двери…»

Он знал, что не успокоится, пока не найдет ответ. И имя «Тэхен» стало его первой ниточкой.