Часть 2 (1/2)

Юнги, глядя на заснеженные тихие склоны, объятые миллиардами крохотных искрящихся снежинок, задумчиво отпил кофе, который уже успел остыть. Имя «Чимин» отозвалось в нем странным эхом. Оно было мягким, певучим, совсем не подходящим тому хрупкому потустороннему существу, которое он видел прошлой ночью.

«Чимин…» — мысленно повторил он. Имя застряло в сознании, как заноза. Кофе вдруг обрел горький привкус, как и его мысли. Что он делает? Он хотел перезагрузиться, а в итоге словил какой-то гиперфикс, который сам себе не может объяснить и мысленно мямлит что-то про любопытство и отвлечение от собственных проблем.

— Блять!

Он резко скрипнул несчастным стулом, отодвигая, и вышел на холодный воздух, закурил, пытаясь прогнать заполнившими легкие канцерогенами остатки сна и раздражение от неуместного любопытства. Но образ бледного мальчишки с пустыми глазами не уходил. В нем было что-то… знакомое. Не лицом, а состоянием. Глубокой, всепоглощающей пустотой, в которую проваливаешься, когда иссякает всё — силы, воля, смыслы. Когда лежишь и не можешь найти в себе достаточно мотивации, чтобы подняться с постели и жить, а голова тяжелая и совершенно пустая одновременно. Тогда ты просто закрываешь глаза в надежде, что когда проснешься, станет хоть чуточку легче. По факту же лишь проваливаешься в такое же пустое беспамятство.

Юнги передернуло, как в ознобе. Он судорожно затушил сигарету, выдыхая облако дыма в морозную чистоту. Ему нужно было отвлечься, чтобы не увязнуть самому. Решив осмотреть территорию, купившую ему тишины на целую неделю, он направился к зданию с прокатом снаряжения. Дверь была не заперта.

Внутри было слишком тесно, но светло, благодаря небольшому старому окошку с деревянной рамой, пахло деревом, металлом и холодом. Стеллажи с лыжами, сноубордами, коньками. Атмосфера этого помещения отличалась от скудно освещенной каморки, которую пьяным развалил Чимин. Похоже там был собран старый, неликвидный инвентарь. Здесь все было более новым, более глянцевым. И менее настоящим. И посередине этого маленького слегка захламленного мира— одинокая фигура.

Чимин.

Он не пил и не пел. Он просто стоял, заложив худые руки за спину, и смотрел на стеллаж с коньками. Его поза была необычайно прямой, плечи отведены назад, подбородок чуть приподнят. В этой немой, замершей статуе не было и следа вчерашнего пьяного угара. Была сосредоточенная, почти болезненная напряженность. Он не замечал Юнги, полностью уйдя в себя, стеклянный взгляд буравил блестящие лезвия фигурных коньков.

Рэпер замер в дверях, наблюдая, боясь даже вздохнуть и тем самым спугнуть момент. Это был другой человек. Не призрак, не алкоголик, а кто-то совершенно иной, с горделивой осанкой, а не ссутуленными под тяжелой ношей плечами. Юнги чувствовал, что сейчас увидит что-то, что должно хоть немного пролить свет на этого загадочного сломленного ребенка. Голос разума шептал, что эта сцена не для его глаз, стоит незаметно уйти, но, как говорится, любопытство — не порок. А даже если бы и был им, Юнги итак слишком порочен.

Чимин медленно, почти ритуально, протянул руку и провел дрогнувшими пальцами по серебристому лезвию одного из коньков. Жест был до странности нежным и точным, будто он проверял остроту знакомого, заученного до мельчайших деталей инструмента. Потом его пальцы сжались в кулак, костяшки побелели. Он, закрыв глаза, глубоко вдохнул, и все его тело дрогнуло от этого вдоха, будто от порыва ледяного ветра.

И тогда Юнги увидел это. Микроскопическое движение. Легкий толчок носком старого пожеванного кроссовка об пол, едва заметное вращение на пятке — идеально отточенное, грациозное движение, которое длилось меньше секунды и тут же было подавлено. Словно тело, против воли хозяина, воспроизвело мышечную память о чем-то давно забытом. Свет из небольшого окна падал так, что Юнги видел каждую дрожащую ресничку, каждую напряженную, как тетива лука, мышцу, каждую пылинку, танцевавшую в воздухе. Это была какая-то потайная магия, центром которой был утонувший в воспоминаниях Чимин.

Юнги ахнул. Негромко, про себя. Но звука оказалось достаточно, чтобы разрушить этот момент. Жаркая густая волна страха пробежала от кончиков волос до пяток — его поймали за разглядыванием. Абсурдно. Ему же не запрещено здесь находиться, скорей уж наоборот. Мужчина мысленно приготовился к словесной битве.

Чимин вздрогнул и резко обернулся. В широко распахнувшихся глазах мелькнули паника и стыд, будто он был пойман на чем-то запретном. Вся его неестественная собранность исчезла, он снова ссутулился, превратившись в того самого потерянного, испуганного парня.

— Я… я не должен был здесь быть, — пробормотал он, потупив взгляд и стараясь обойти Юнги стороной.

— Подожди, — неожиданно для себя сказал Юнги. Его голос прозвучал не как приказ, а скорее как просьба.

Чимин остановился, но не смотрел на него, замер, будто стремясь стать еще меньше, незаметнее.

— Что ты здесь делал? — спросил Юнги. Ему было не столько важно содержание ответа, сколько его интонация. Что это было? Почему это выглядело как ритуал?

— Ничего, — глухо ответил Чимин. — Просто смотрел.

Он соврал. Юнги почувствовал это кожей. Этот жест, эта поза, это движение… в них была история. Тяжелая и невысказанная.

— Ты… раньше занимался каким-то спортом? — рискнул предположить Юнги, все еще пытаясь понять мышечную память того идеального пируэта.

Лицо Чимина исказилось гримасой боли, будто Юнги нечаянно ткнул пальцем в открытую рану. — Нет, — ответил он слишком быстро и слишком резко. — Я не спортсмен.

Он посмотрел прямо на Юнги, и в его глазах снова появился тот самый вызов, смешанный с отчаянием.

— Просто пьяный неудачник, которому некуда деваться. Забудьте. Не тратьте на меня время, господин знаменитость. — Из его последних слов сочился яд, и Юнги, к своему разочарованию, этот тон задел.

И мальчишка ушел, оставив его в смятении и одиночестве среди молчаливых снарядов.

Юнги, не в силах бороться со своим любопытством, подошел к стеллажу, у которого только что стоял Чимин. Коньки. Обычные коньки для катания. Ничего особенного. Но почему именно они?

Он тронул то же лезвие, что и Чимин. Металл был холодным и острым.

В голове у Юнги, словно вспышка, возникла строчка — обрывок будущей песни, рожденный из этого странного утра, из контраста между пьяным горем и идеально отточенным движением, из боли в глазах этого парня.

«Твои пальцы помнят то, что забыл ты

Твое тело знает танец, который умер внутри…»

Он не знал, что это было. Знал только, что это не просто депрессия или запой. За всем этим скрывалась тайна. Глубокая и, судя по всему, очень травматичная.

И именно это незнание, эта загадка, витавшая вокруг Чимина, манила его теперь сильнее всякого вдохновения. Он чувствовал это нутром — чтобы написать что-то настоящее, ему нужно было разгадать эту тайну. Не расспросами, не нахрапом, не давлением, а наблюдением, тихим вниманием, проницательностью хищника. Проблема в том, что это абсолютно не про Юнги. Ему надо — он берет. Ему не дают — он отнимает. Терпение ему совершенно не свойственно ни в одном из проявлений. Он импульсивный манипулятор, он и сам это знает, но ему необходимо понять, что за человек скрывается за маской опустошенности.

И почему его тянет к нему с такой силой, будто они из одного стекла, из одной боли?

***

Вечером Юнги спустился в кафе, надеясь, что повар еще не ушел и он сможет выцарапать из съедобного что-то помимо риса. Фойе было погружено в полумрак, лишь слабый свет из-за двери кафе и тусклая лампа над роялем.

И из-за двери доносились звуки. Не пьяный вопль, а музыка.

Тихое, меланхоличное перебирание клавиш. Не уверенная игра виртуоза, а скорее осторожное, почти робкое прикосновение к инструменту, которое будто сквозит страхом разбудить тяжесть воспоминаний. Это была не мелодия, а скорее поток сознания — обрывки фраз, повторы одного и того же грустного аккорда, незаконченные арпеджио.

Юнги замер у входа, затаив дыхание. За роялем сидел Чимин.

Он сидел спиной ко входу, его худая фигура казалась еще более хрупкой, маленькой, в полутьме. Плечи были напряжены, белокурая голова склонена над клавишами. Он не играл — он разговаривал с роялем. Искал в нем что-то. Утешение? Ответ?

Юнги прислонился к косяку, скрестив руки на груди, приняв позу напускного безразличия. Но внутри все его существо было настороже, собственные пальцы рефлекторно подрагивали, будто это он нажимает на клавиши. Он внимал, полностью обратившись в слух. Слушал, как тот самый неудачник-пьяница извлекал из инструмента звуки такой пронзительной, незащищенной чистоты, что по коже бежали мурашки.

Это не было техничное стерильное исполнение по нотам. Это была шероховатая, где-то надрывающаяся исповедь, но она шла из таких глубин души, что Юнги на мгновение испугался эмоций — и чужих, и своих. Что должно было произойти с этим сломанным ребенком, что из-под его пальцев алой кровью на черно-белые клавиши льется ЭТО?

Мелодия пронзительностью напомнила Юнги Элегию Рахманинова, но была глубже, трагичнее, такая, что волосы на загривке приподнимались.(Jordan Critz - ”Starry Night” (piano)) Она звучала так, будто все кончилось — солнце, луна, реки, горы, смех, воздух, жизнь… Такая неизбывная тоска и необратимость, что в горле Юнги встал ком.

Чимин сыграл короткую, горько-щемящую последовательность, зациклил ее, и Юнги почувствовал, как в его висках, несмотря на навязанное мелодией отчаяние, начинает стучать знакомый ритм. Его ритм. Натренированный мозг сам начал подбирать слова под это настроение.

«Разбитые ноты на холодном стекле

Ты ищешь себя в отражении…»

Чимин внезапно замолк, обессилено уронив голову на клавиши с тихим захлебывающимся вздохом. Громкий, диссонирующий аккорд прокатился по залу и затих. Он сидел так несколько секунд, словно выдохшись, а затем медленно поднялся. Он обернулся и увидел Юнги.

— Ты скорбишь… — Озарение слетело с его языка до того, как Юнги успел его осознать.

Чимин не вздрогнул на этот раз. Его лицо было уставшим и спокойным. В глазах не было ни вызова, ни паники — лишь глубокая, бездонная усталость. Хоть эти слова и пробили в его груди еще одну сквозную дыру. Одной больше, одной меньше — уже без разницы. Он итак как решето.

— Извини… Мешаю? — глухо спросил он. — Я… — пришлось прокашляться, потому что от испытанных эмоций голос сел. — Я просто хотел есть, — буркнул Юнги, отводя взгляд и делая вид, что изучает меню на стене. Его слова прозвучали резче, чем он планировал. Маска надменности сама наползала на лицо, защитная реакция на то, что его застали врасплох, на то, что его что-то настолько сильно затронуло. — Продолжай свой… репетиционный процесс.

Чимин молча кивнул и направился к выходу, к своей комнате. Проходя мимо, он бросил короткий взгляд на Юнги — не испуганный, а оценивающий. Будто и он видел наконец не просто «господина знаменитость», а что-то еще.

Когда он ушел, Юнги подошел к роялю. Он тронул клавиши, которых только что касались пальцы Чимина. Они казались теплыми.

Он сел и попытался воспроизвести ту самую короткую последовательность. С первого раза не получилось. Со второго — тоже. Он злился на себя. Профессиональный музыкант, не может повторить несколько нот, сыгранных самоучкой?

Но дело было не в нотах. Дело было в чувстве. В том, как Чимин вкладывал в эти звуки всю свою неизвестную боль, всю тоску, которую Юнги мог лишь попробовать угадать.

В голове снова зазвучал навязчивый мотив. Теперь — с аккомпанементом того самого рояля.

«Твои пальцы лгут, выдают тайну

За простой минорной гаммой скрыта бездна…»

Чтобы сбежать от путающих и пугающих его мыслей, которые в голове сталкивались друг с другом и вызывали боль в висках, Юнги принял единственно верное решение — напился до беспамятства. В лучших традициях алкоголизма — один, в своем номере, под дурацкую комедию.

Когда он разлепил опухшие веки на следующий день (а это был именно день, стрелки часов перевалили за 12), он еще мог уловить пробуждающимся сознанием обрывки пьяных снов. В них был Чимин. И еще, кажется Рахманинов.

Рэпер отругал себя за то, что опять думает о нем. Пусть даже в таком невинном контексте. Он же не имеет ввиду ничего неприличного. Чимин всего лишь ребенок, судьба которого так интересна Юнги. Кстати, сколько ему, девятнадцать? Восемнадцать? А Юнги уже двадцать семь и ему не стоит тратить на это все свое время и внимание. Поэтому решение минимизировать взаимодействие и провести день безвылазно в номере выглядело как неплохой план. Так что и на следующий день Юнги не видел Чимина. База была достаточно большой для того, чтобы при желании избегать друг друга. Но Юнги ловил себя на том, что невольно прислушивается. К невесомым шагам за дверью, к звуку открывающейся воды, к тишине, которая стала казаться ему многослойной, обманчивой.