Часть 2 (2/2)

Она остановилась у огромной ёлки, разглядывая украшения. Хрустальные шары переливались, отражая свет свечей, словно в каждом из них была заключена отдельная маленькая зима. На одном из них она даже различила собственное отражение, чуть искажённое и такое забавное.

И именно в этот момент она почувствовала прикосновение.

Чьи-то пальцы осторожно, почти невесомо обняли её за талию.

Мерлин!

Она вздрогнула от неожиданности, сердце ухнуло вниз. Музыка заглушила шаги, и она не услышала, как кто-то подошёл так близко. Разум подсказывал отпрянуть, вырваться, обернуться резко и с готовым заклинанием на губах.

Но тело не послушалось.

Почему-то одно-единственное касание этих слишком знакомых рук не вызвало паники. Наоборот, в нём было что-то успокаивающее, словно оно принадлежало месту, моменту, ей самой.

— Это точно сон… — прошептала Гермиона, не оборачиваясь.

Тёплое дыхание коснулось её уха, и голос, низкий и спокойный, отозвался почти лениво.

— Почему ты так уверена?

По коже побежали мурашки, медленные и предательские. Запах его парфюма, тонкий, холодный и в то же время тёплый, окутал её, будто невидимый плащ, вытесняя все остальные ощущения.

Гермиона сглотнула.

— Потому что в прошлом, — сказала она тихо, — в этот самый день ты лишь наблюдал со стороны, Драко.

Он тихо рассмеялся. Этот смех был совсем не злым, не язвительным, а глубоким, низким, казалось в нём отозвалась вся непрожитая история.

Драко развернул её к себе медленно, почти бережно, так что она не успела даже вздрогнуть. Его руки скользнули по её спине, но остановились, оставляя пространство, будто давая ей выбор.

— Наблюдал, — согласился он, глядя прямо ей в глаза. — Но желал другого.

Гермиона почувствовала, как дыхание сбивается.

— И чего же? — спросила она, едва слышно.

Малфой не ответил сразу. Его взгляд скользнул куда-то мимо неё, словно музыка вытянула из него воспоминание, которое он слишком долго держал под замком.

— Я ненавидел его, — сказал Драко наконец, без привычной насмешки. — Искренне. До скрипа в зубах.

Слизеринец чуть крепче сжал её талию, но всё ещё не притягивал ближе, словно опасался спугнуть этот хрупкий сон.

— Он касался тебя весь вечер. Вёл тебя, держал, смеялся с тобой. А ты… ты улыбалась ему так, как никогда не улыбалась мне. И я стоял в стороне и делал вид, что мне всё равно, хотя на самом деле хотел только одного. Быть на его месте.

Гермиона покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, болезненная волна.

— Я тебе не верю, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты всегда играл со мной в горячо и холодно. Ты никогда не проявлял ко мне знаков внимания, не считая тех поцелуев. Ты оскорблял меня. Ты делал всё, чтобы я тебя ненавидела.

Драко выдохнул, и в этом выдохе было больше усталости, чем злости.

— Тшшш, — мягко сказал он, поднимая руку и на мгновение касаясь её щеки кончиками пальцев. — Я все прекрасно помню и понимаю твое недоверие.

Он опустил руку, давая Гермионе время отступить, но не отступил сам.

— Я расскажу тебе обо всём. Но прошу… — Малфой посмотрел на неё так, как не смотрел никогда раньше, без масок и дерзости. — Потанцуй со мной, Гермиона. Один танец. У нас не так много времени.

Она колебалась.

Мерлин, она до сих пор любила его!

Это было самым страшным и самым честным из всех признаний. И всё это время она была уверена, что это чувство существовало только в ней одной, что оно было ошибкой, слабостью, чем-то, от чего нужно избавиться.

Музыка звучала мягко, настойчиво, словно сама просила не сопротивляться.

Гермиона медленно вложила свою ладонь в его руку.

И в ту же секунду Драко повёл её, уверенно и совершенно спокойно, будто они танцевали так уже сотню раз. Классический вальс подхватил их, закружил, заставляя забыть о стенах, о времени, о том, что они в этом зале не должен были существовать.

— Ты очень красивая, — сказал он тихо, когда они сделали первый поворот. — Всегда была.

Он посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было ни тени насмешки.

— Я хотел сказать тебе это ещё тогда. В тот вечер. Но не смог. И не имел права.

Гермиона почувствовала, как горло сжимается, а сердце бьётся в такт музыке, слишком быстро, слишком искренне.

Музыка вела их по кругу, мягко, настойчиво, и каждый шаг вальса будто вытягивал из него слова, которые слишком долго ждали своего часа.

— Я жутко расстроился тогда, в девяносто первом, — сказал Драко тихо, когда они развернулись под светом свечей. — Настолько, что сам не сразу понял почему. Ты попала на Гриффиндор, а я… я вдруг понял, что между нами появилась граница, которую нельзя было просто переступить.

Гермиона подняла на него взгляд, полный сомнений и боли.

— Ты возненавидел меня сразу же после того, как Гарри отказал тебе в дружбе.

Он кивнул, не отводя глаз.

— Да. Но не потому, что ты была рядом с ним. А потому, что в тот момент я понял, что остался по эту сторону. Один. Я вырос с мыслью, что мир делится на правильных и неправильных, и когда Поттер отвернулся от меня, мне стало проще убедить себя, что ненависть безопаснее растерянности. Ты стала напоминанием о том, что всё могло быть иначе.

Музыка сделала новый виток, и Гермиона почувствовала, как ком поднимается к горлу.

— А что ты скажешь на то, — голос её дрогнул, — когда ты называл меня грязнокровкой. Когда ты… мечтал, чтобы василиск меня убил.

Слова дались ей тяжело. Слёзы подступили так быстро, что она едва могла их сдержать.

Драко остановил её движение, притянув ближе, чем позволял танец. Его рука легла ей на спину, крепко, почти отчаянно, словно он боялся, что она исчезнет.

— Прости, — прошептал он, наклоняясь к её виску. — Прошу тебя, прости. Не плачь. Я сам себя ненавижу за это каждый чёртов день.

Он выдохнул, будто признавался не только ей, но и самому себе.

— Мне слишком хорошо промыли мозги. Отец, дом, всё, что меня окружало. Мне казалось, что так правильно. Что жестокость это сила, а слова ничего не значат. Я повторял то, что слышал, потому что иначе пришлось бы признать, что всё, во что я верил, было ложью.

Он снова повёл её, но медленнее, осторожнее, чувствовалось, что каждый шаг давался с трудом.

— И только на четвёртом курсе я… сдался. Я отрицал это до последнего, цеплялся за злость, за насмешки, за роль, которую сам себе выбрал. А потом понял, что судьба та ещё проказница. Она свела двух людей из совершенно разных миров ещё тогда, в Хогвартс-экспрессе. Ты упала. А я подал тебе руку. И с того момента всё пошло не так, как задумывали мои родители.

Гермиона резко остановилась.

Музыка продолжала звучать, зал жил своей сказочной жизнью, но для неё всё сузилось до одного мгновения. Ей стало трудно дышать, будто воздух внезапно стал слишком густым. Глаза застилали слёзы, и она больше не пыталась их сдерживать.

От его слов.

От осознания.

От чувств, которые переполняли её саму.

От потерянного времени, Мерлин, от всех тех лет, что могли быть другими.

Гермиона стояла перед ним, не в силах больше удерживать то, что копилось годами, и когда заговорила, слова посыпались неровно, сбивчиво, словно она боялась, что если остановится хотя бы на секунду, то уже не решится продолжить.

Она сказала ему, что всё это время мучилась от чувств, которые считала безответными. Что ненавидела себя после тех разов, когда он целовал её, всё ещё бросая в лицо оскорбления, словно хотел растоптать и её, и то, что между ними происходило. Что каждый раз убеждала себя, будто это ничего не значит, что она просто очередная жертва его игр, и от этого становилось только больнее.

Драко слушал молча, не перебивая, и только когда она на мгновение замолчала, он выдохнул с горькой усмешкой.

— Мне слишком хотелось тогда целовать тебя, — признался он тихо. — Твои губы. Пухлые, тёплые, цвета спелого персика манили меня слишком сильно.

Он прикрыл глаза на секунду, возвращаясь в те мгновения.

— А обзывал я тебя потому, что отчаянно пытался доказать всем. И тебе тоже. Что ты мне безразлична. Что я контролирую ситуацию. Что мне не больно, не важно и не страшно.

Но Гермиона будто не услышала этих слов. Она продолжила, и голос её сорвался.

Она рассказала, как чуть не умерла сама от одной-единственной фразы Гарри, брошенной в панике. Как слова «я убил Драко Малфоя» разорвали её изнутри так, что она перестала ощущать время, пространство, собственное тело. Как она бежала, не видя дороги, захлёбываясь слезами, и как, увидев его в луже собственной крови после Сектумсемпры, была готова рухнуть рядом, потому что сердце просто не выдерживало мысли о том, что он может не дышать.

Она призналась, как шептала вместе со Снейпом контрзаклятие, повторяя его снова и снова, как молитву, как заклинание против самой смерти, потому что это было единственное, что она могла сделать, чтобы удержать его в этом мире.

Драко побледнел.

Он резко обхватил её лицо ладонями, заставляя поднять взгляд.

— Ты правда испугалась, что я умру? — спросил он хрипло. — Несмотря на то, что я всё ещё вёл себя как последний мудак? Несмотря на то, что презирал тебя на глазах у всех?

Гермиона не отвела глаз.

— Я не испугалась, — прошептала она. — Я откровенно билась в ужасе от возможности потерять тебя. Потому что я… я…

— Я люблю тебя, Гермиона, — сказал Драко, не дав ей закончить.

— Потому что я любила и люблю тебя, Драко, — одновременно с ним полушепотом сорвалось с её губ признание.

Он не стал ждать больше ни секунды.

Он поцеловал её.

Их поцелуй не был стремительным и жадным. Он случился так естественно, будто всегда был частью их истории, просто слишком долго откладывался. Драко коснулся её губ осторожно, почти спрашивая разрешения, и только когда она ответила, позволил себе приблизиться чуть сильнее.

В этом поцелуе не было желания догнать прошлое или наверстать потерянные годы. Было лишь спокойное, щемящее понимание того, что они наконец стоят там, где должны были оказаться давным-давно. Гермиона чувствовала тепло его дыхания, знакомый запах, лёгкую дрожь в собственных пальцах, и этого оказалось достаточно, чтобы мир вокруг перестал иметь значение.

Музыка продолжала звучать, но будто издалека. Большой зал больше не давил своим величием, не ослеплял светом. Свечи мерцали ровно, украшения отражали свет приглушённо, а огромная ёлка за их спинами казалась частью далёкого фона, а не центром праздника.

Всё вокруг постепенно теряло чёткость, не исчезая резко, а отступая, словно сон, который не хочет пугать пробуждением.

Но поцелуй оставался реальным до последнего вздоха. Тёплым. Настоящим. Тем, который не требовал обещаний и не нуждался в словах.

Тем, который она будет помнить, даже когда сон закончится.