I часть. (2/2)
— Ты даже не спрашивал, хочу ли я им быть.
— У тебя нет желаний, у тебя есть обязанности.
***
Он не выбирал тот путь, которым ему уже сегодня предстоит зарабатывать на жизнь. Это была острая необходимость. Либо ты, либо тебя.
***
Потёртые и пыльные улицы, мрак которых порой поглощает даже свет. Неровные тротуары, с трещинами и впадинами, в которых застревают обломки времени, а изредка торчащие трубы напоминают о том, что район когда-то был живым, но теперь его душа изгнана. Следы граффити, покрывающие стены подворотен, давно потускнели и выцвели, как память о былой яркости, которую уже никто не пытается восстановить. Кривые многоэтажки с облезшими фасадами, будто старики, соскользнувшие с горизонта, давно потеряли свою прямоту. Заброшенные магазины с обвисшими вывесками, едва различимыми, выцветшими от времени, и грязными витринами, в которых не видно ни жизни, ни интереса. Лишь остатки былых надежд.
Старые автомобили, помятые, облезлые, вечно стоящие на перекрёстках, как немые свидетели забытой жизни. Они не обращают внимания на сигналы светофора, а сам он вот-вот упадёт вдоль пешеходного перехода. Каждый угол и каждая улица наполнены машинами, у которых двери раскрыты прямо на тротуар, а боковые панели все во вмятинах — следы прошлых аварий, оставшиеся в истории. Автобусы с нечитаемыми номерами вечно застревают в пробках, с музыкой, которая давно стала фоном для повседневной жизни местных жителей. Они не слышат её, они уже просто живут с ней, будто она — часть их мира.
Здесь люди все разные, но одновременно одинаковые: спортивные костюмы, выцветшие кепки с едва заметным логотипом и изношенные кеды. Взгляды их тусклые, почти презрительные, даже если они пытаются спрятать их за улыбками, неискренними, как и этот мир. Старики с осунувшимися от усталости лицами, уставшие от жизни, мечтающие о спокойствии, а не о вечном напоминании в отражении: «тебе осталось два понедельника».
На углах подростки, громкие и самоуверенные, бросают взгляды на прохожих, словно пытаясь взять под контроль всё вокруг. Их ухмылки — не столько улыбки, сколько оскал, оставляющий на лице чувство неизбежности и какого-то странного вызова.
— Самоуверенности не отнять, — парень сбрасывает пепел с сигареты, передавая её брату, не отрывая взгляда от компании через дорогу. В его глазах — оценка, осторожная и почти безжалостная.
— Да ладно тебе, — хмыкает, перехватывает сигарету, затягивается дымом с такой глубиной, будто пытается заполнить им всё пространство, — они же дети.
— Эти дети, клянусь, смогут посоревноваться с тобой в количестве шотов за вечер, — Чонгук чуть приподнимает бровь, не скрывая усмешки.
— Ты это к тому, что я самый выносливый из всех, кого ты знаешь? — Хосок отвечает, не сбавляя темпа, старается сохранить собственную гордость.
— Я это к тому, что ты алкоголик, которого подростки разнесут как школьника в пух и прах, — Чонгук облокачивается о стену, скрещивая руки и внимательно следя за каждым движением брата, как будто каждое из них — новый ход в игре, которую они оба играют.
— Ты ранил меня в самое сердце, Чонгук! — ахает он, резко хватаясь за грудь, строя гримасу, преувеличенно театральную.
— Ты, брат, не представляешь, как я счастлив, — победно улыбается Чонгук.
Хаос просачивается сквозь приоткрытые окна, как неотъемлемая часть жизни. Гудение мотоциклов, крики с детских площадок, где молодежь собирается огромными толпами, распивая всё, на что смогут скинуться, и бесцеремонно передавая из рук в руки подожженный косяк. Уличные драки, вечные конфликты. Из одного окна доносятся едкие колкости старух, выкрикивающих «Шлюха!» каждой незнакомой девушке, проходящей мимо. Из другого — громкий рэп и хип-хоп, звучащий из динамиков колонок.
Запахи смешиваются в одну удушливую смесь: жареная еда из уличных ларьков, табачный дым, бензин и запах застоявшейся пыли, словно сам воздух пропитан многолетним беспокойством. И если пройти чуть дальше, к окраине района, то можно ощутить едкий аромат химических отходов, выбрасываемых с разрушенных фабрик или сыплющихся со стройки.
Эта часть Сеула — вечный шум и грязь, неизменные в своей хаотичной бесконечности.
— Как со сделкой? — Хосок обводит взглядом улицу, как будто сам её проверяет на прочность.
— Мутно. Не нравится мне эта идея, — мрачно бурчит Чонгук.
— Нам лишние руки не помешают, — Хосок с усмешкой тушит сигарету о угол здания так, как если бы это был последний шлак в его жизни. Он, как и всегда, не торопится, но будто уверен в каждом движении. Он облокачивается плечом о стену, будто в этом жесте вся его уверенность, будто бы именно на этом месте он и должен был оказаться. — Чонгук, он — лох. Ты чё, не видишь, что ли?
— Хосок, ты чё, с мозгами что ли? — Чонгук морщится, почти раздражённо. Он не любит, когда Хосок слишком самоуверен.
— И с огромным членом, — Хосок подмигивает брату, а глаза сверкают как у задиры.
— Где? — Чонгук поднимает бровь, едва сдерживая смешок.
— Ты охренел совсем, я тебе говорю, — Хосок выпускает пару искорок смеха в воздух, толкая его в плечо.
Чонгук закатывает глаза, эмоция на его лице резко меняется на сарказм. Он не может не усмехнуться, его губы растягиваются в кривую улыбку:
— Он, может, и лох, но его старик — явно не из этой категории, — он отталкивается от стены, достаёт пачку сигарет из кармана спортивных штанов, вытаскивает одну и, зажав зубами, поджигает её. Дым наполняет пространство, и он тянет так, будто сам воздух здесь стал тяжёлым. Сигарета догорает почти до фильтра, но Чонгук, не спеша, поднимает взгляд, как если бы в этом моменте что-то было гораздо важнее, чем всё, что происходило вокруг. — Напомни его имя.
— Ким Тэхён, кажется. Под боком у него всегда, примерный наследник.
— Тэхён, значит? — Чонгук произносит так, будто в этом прячется не только вопрос, но и целая весомая мысль. И, кажется, он уже видит перед собой тень того, кто стоит за этим именем.
«Скоро познакомимся с тобой лично, Ким Тэхён».