Ищите женщину (1/2)
говорят, что здесь не место для любви
говорят, сейчас не время для любви
ты не слушай, а люби. (с)<span class="footnote" id="fn_40769323_0"></span>
Восемьдесят девять и два нуля… на три… в строку… так, да, в строку… от степени свободы 18…n-2… подставить переменную… эпсила… или не здесь? разделить, закрыть скобку… сука… там еще два множителя должно быть … вот теперь точно закрыть… новая строка…
Телефон совершенно раздражающе вибрирует и дребезжит где-то между книгами и распечатанными методичками, на которые он водрузил пустую тарелку с вилкой.
— Алло, да что? — чуть более резко, чем следовало бы, Гуменник отвечает на входящий звонок, откидывая пенсил от планшета в сторону.
За полдня у него уже шарики за ролики заходят от бесконечных цифр и символов, а прикрепить файл с кучей решённых задач до полуночи следующего дня предстоит ещё именно ему.
Восторженный голос Влада по ту сторону телефона почти что бесит, хоть Петя и не может сдержать ухмылки в ответ на его беззаботную болтовню.
— Ты чего не отвечаешь ни в телеге, ни в инсте? — судя по шуму, который попутно доносился из динамика, его товарищ, в отличие от него, не просиживает в четырех стенах. — Вы там совсем с Загитовой письками срослись?
От неожиданности Петя кашляет, пытаясь не сорваться в истерический смешок.
— Господи, займись уже чем-нибудь полезным. На что тебе там отвечать, на твой бред? — он трёт переносицу и жмурится, пытаясь проморгаться, потому что глаза опять высушило от монитора. — Нет, только с матстатикой. Меня там уже и так нормально так прихватили за яй… короче, не важно. А Загитова… уехала.
Влад издает ртом какой-то нелицеприятный звук, очевидно, по его мнению, выражающий степень крайнего сочувствия.
— Ба! В Америку, да? В Южную?
— Ты совсем уже? — Петя не может перестать заглядывать в своё решение, всё ещё раздумывая над ним, поэтому совершенно не улавливает выдающийся юмор Дикиджи. — Причём здесь вообще Америка?
— Ну у тебя такой упаднический голос, как будто вас разделяет трансатлантический перелёт, а не четыре часа на поезде.
Петя таки дёргает уголком губ, радуясь, что тот того не видит.
— Так, тебе чё надо вообще? Ещё таких сложных слов откуда-то понахватался.
— Да это Илонка документалку смотрела про авиацию, — отмахивается мимоходом Влад, и вперивается в него вдруг. — У тебя есть жратва?
— Хоть кто-то у вас в семье чем-то интересуется, — Петя рассеянно переводит взгляд на грязную тарелку из-под пасты, которую готовила ещё Алина. И которую он доедал прямо перед компом. — Нет. А вообще, советую задать этот вопрос Илоне. Или что, мы так похожи?
— К счастью, блять, нет, — фыркает Влад. — Я через час где-то рядом буду. Или тебе надо сильно ботанить?
Надо, но хочется ли, вот в чём вопрос. И так весь день почти просидел, как сыч.
— Купи тогда чё-нибудь, — спустя короткую паузу соглашается Петя. — И это, купи ещё просто молока… и салфеток. И кофе. И…
— Ну охереть можно! Я что, твоя жёнушка? — перебивает его Влад. — Перевози уже к себе свою Загитову, пусть следит за тем, что у вас там позаканчивалось.
Петя закатывает глаза и показывает средний палец смартфону, хоть они и не по видеосвязи разговаривают. Ну так, чисто для собственного успокоения.
— Да прям она уже бежит, а волосы назад, — отвечает ему вслух. — Так что да, ты моя жёнушка…
Влад ещё что-то язвит в трубку, но Петя знает, что все равно купит и притащит. А потом он ему.
И, кажется, это лучший вид дружбы, когда вы уже почти прописались друг у друга.
Хоть Алина и уехала сутки назад, но ему до сих пор было непривычно. Он даже шторы не открывал, боясь словно, что если новый день высветлит все, то и её незримое присутствие растает окончательно, словно полуночный мираж. В квартире всё ещё так сильно напоминало о ней — не заправленная кровать, брошенный плед на диване вместе с игрушками, в которых она спала под мерный звук клавиш, пока он побеждал свою подзапущенную ещё с прошлого семестра учёбу, какие-то незнакомые бутыльки в ванной, оставленная случайно расчёска и запах её духов в текстиле.
Смех и разговоры, словно впитавшиеся в стены и даже в салон автомобиля.
Пете это её сорвавшееся с губ «любимый» будто куда-то под кожу въелось, и никак он не мог вытравить из себя эту вскользь брошенную фразу. Помнил даже тональность голоса и то, как тёплое дыхание коснулось его скулы в этот момент. И как собственное сердце предательски отреагировало, как, оказывается, нуждалось в подобном. Он уговаривал себя не думать об этом, но все было тщетным, мысли то и дело возвращались, и ему то и дело хотелось подойти к ней и выпалить что-то вроде: «назови меня так ещё хоть раз, скажи ещё, ещё-еще.»
Но он молчал.
Молчала и Алина, и он не знал, совсем уж случайно это было сказано ею в эмоциональный момент, или же всё-таки имело какой-то смысл.
Разговаривали обо всём и ни о чём, всё самое важное уже привычно заменялось прикосновениями. Или чем-то довольно неожиданным, вроде заказанных ею бокалов и готовки ужина по вечерам. Алина критиковала то, как он ходит в институт, и ладно уже, он привык к бесконечным подколам, но когда вечером обнаружил идеально выглаженные рубашки, то почувствовал что-то такое. Это ещё и при сломанном отпаривателе. Алина тогда лишь насмешливо изогнула бровь:
— Ты прямо думаешь, что я совсем ничего не умею. У папы же куча матчей была в сезоне, мама… всегда следила за его рубашками и костюмами. Это был… небольшой ритуал, да и мы с сестрой с детства научились.
На следующий день Петя ещё раз убедился во фразе «встречают по одёжке», когда бесячая преподша согласилась принять зачёт до даты пересдачи, тем самым, лишая его определённой головной боли перед первым своим этапом Гран При. Алина ещё и его волосы, длины которых пока не хватало, чтобы зачесать в гладкий хвост, собрала во что-то более вменяемое и аккуратное. Даже на катке потом провожали взглядом, а Морошкин вдруг начал приставать с намёками в стиле «у кого он сегодня ночевал» или же «кого привел к себе наконец». Петя быстро подавил желание выпалить нечто в духе: «да вы бы охуели, Николай Юрьевич» и лишь томно улыбался. Потом нёсся домой скорее, запрещая себе думать о том, что это какая-то демо-версия взрослой совместной жизни, потому что там она встречала сонная и совершенно домашняя.
— Я у тебя превращаюсь в какое-то низменное существо совершенно, которое живёт инстинктами — ем, сплю, занимаюсь сексом, — жаловалась она, пока он привлекал её к себе на колени уже привычным жестом. — А я думала, по музеям погуляю.
— Ну, музеи не убегут, а мне ты сама не разрешаешь ничего прогуливать, так что отдыхай, пока отдыхается, — чуть усмехаясь, отвечал Петя, хотя внутри становилось даже как-то спокойнее.
То, что она могла так расслабиться здесь, у него, было определённо хорошим знаком. В СМИ опять происходил какой-то ад говна из-за наспех составленной ею заявки на грант. Алина хоть и утверждала, что её уже ничего не удивит и не заденет, но он не мог не замечать, что на ней периодически лица просто не было.
И что-то в глазах появлялось тревожащее — кукольное, неживое и остекленевшее будто.
То, что пугающе контрастировало с тем, какой лёгкой и счастливой она была до этого.
То, что он хотел стереть совсем и никогда в жизни больше не видеть.
Он говорил ей что-то, почти что физически пытался вытравить из неё все плохие, отравляющие душу мысли, но помогало лишь отчасти, потому что иногда она срывалась в какое-то почти что махровое отрицание существующей проблемы и намеренно будто проводила между ними черту.
Алина, впрочем, и так периодически пыталась прощупать его границы, узнать, когда же наконец наступит тот момент, когда он либо осудит, либо вспылит уже по-настоящему. Иногда Петя сразу считывал намеренную «провокацию» и даже веселился от этого, иногда вёлся и не мог сдержать какой-то почти что детской обиды, а потом, когда понимал, удивлялся лишь, как это она так легко его развела. Он не мог перестать думать о том, что Алина пыталась намеренно казаться хуже, чем есть на самом деле — словно выстраивала вокруг себя такой образ, чтобы уже перестали лезть со всякими ожиданиями. И чтобы он не ожидал ничего от неё тоже. Но ему не хотелось не ожидать. В целом, он будто какой-то ускоренный курс по взрослению прошёл, и старые потенциальные обидки казались уже юношескими бреднями. Нет, серьёзно, обижаться на красивую девушку за открытые платья и короткие юбки? Глупо. Всерьёз злиться на то, что предпочла ему подружку? Тоже. На самом деле, он бы удивился и даже разочаровался, если бы она вдруг стала ходить за ним тенью. Не в её характере совершенно. Расстроиться из-за того, что перепила в каком-то баре? Тоже клиника. Он больше успокаивал себя и затаённой частью радовался, что это при нём случилось, а не где-то в Москве, и он мог ей помочь, укрыть от непрошенных глаз и просто быть рядом. Раздражения не было совсем, захотелось даже вдвоём вот так вот расслабиться и тусить где-то, как обычные молодые люди. А то, как она доверительно жалась к нему, не опасаясь даже взглядов Ани… дорогого стоило.
Настораживало лишь то, что как будто бы она ему была ближе, чем он ей, и он не мог толком это ощущение сам себе объяснить. Но чувствовал так же очевидно, как чувствуешь совершенно необъяснимо вдруг то, как тревожно-неправильно тело поведёт себя в следующую секунду во время прыжка, хотя ещё вчера при подобных же вводных все получалось безукоризненно.
Это… раздражало.
Не могло не раздражать, если честно, ему вообще всегда тяжело было во всех этих тонких материях разбираться. Ему бы строгий набор команд и чёткий, однозначный результат после выбранного им момента запуска, но с ней совсем не получалось ничего однозначного. Однако глупое сердце не переставало разбиваться об лёд и взлетать практически тут же заново, и он упорно продолжал по капельке, по кусочку рушить всё то, что она так старательно воздвигала вокруг себя.
Ведь в упрямости они вполне могли бы соперничать на равных.
Звонок в домофон рушит все образы и мысли, которые он запер подальше после её отъезда (не провожать друг друга уже как традиция, будто нежелание даже коротко прощаться), и Петя, открыв другу, открывает заодно шторы и распахивает окно.
Белый день действительно будто наружу все сомнения ещё больше вытаскивает, но вместе с тем — будит ту самую кипучую упрямость и, банально, дарит надежду.
***
Последние тренировки перед его первым этапом Гран При проходят довольно бодро. Петя и сам толком не знает, что именно его больше подстёгивает — увеличившиеся амбиции относительно даже прошлого сезона, или же напарник по льду Коля Угожаев, вышедший во взрослые и успевший уже порядочно наделать шума на том же турнире Панина-Коломенкина ещё в начале осени. К тому же, его дебютный взрослый этап в Магнитогорске не очень-то удался, поэтому Коля особенно рвал и метал перед Красноярском, желая взять реванш и всё-таки обеспечить себе место в финале серии. Петя же старался оставаться привычно спокойным и уверенным в себе, к тому же, четвертные получилось собрать после затянувшегося периода набирания формы из-за летней травмы. Но игнорировать угожаевские каскады с лутцем, конечно, нельзя было, поэтому он не переставал пытаться выкатывать свои пять квадов под нервное дёрганье глазом и периодическое бухтение Вероники Анатольевны.
А что поделать? «Не мы такие, жизнь такая», — как раздражающе совершенно иногда сетовал на весь каток Галлямов, и это был один из немногих моментов, когда Петя чувствовал солидарность с ним. К тому же, он понимал четко, что выбора у него не особо и много — конкуренция била нещадно по спине практически кнутом.
В конце тренировки все уже расслабляются потихоньку, и Морошкин включает музыку. Больше для младших, они обожают такие моменты — делают завершающие упражнения под свои любимые песни из всяких тиктоков и прочего бесконечно потребляемого видеоконтента. Коля просит Петю заснять пару прыжков, тот помогает ему — фиксирует и флип со сложного захода, и каскады Колины лутцевые, куда тот лепит еще парочку тройных.
— Ну машина, Николя, — проезжает мимо Морошкин и хихикает, а потом обращается уже к Пете: — А ты даже не ворчишь, как обычно, хотя «любимые» треки грохочут на весь каток.
Петя приподнимает уголок губ — да, настроение всё же какое-то особенно воодушевлённое. И последний прогон произволки выдался сносным, и мельком прочитанные сообщение от неё тоже грели душу. Вероника Анатольевна, конечно, шикнула на него — видимо, сильно неприлично лыбился, глядя в телефон, пока остальные страдали, но его это как-то не смутило.
— Ну я могу разбухтеться, если так сильно хотите, но честно, лениво даже, — парирует Петя, возвращая Коле его телефон, и вдруг вслушивается внимательнее. — О, а вот эта песенка… очень даже…
— Пошлая Молли, серьёзно? — хихикает Коля.
Ему Влад скинул эдит с Загитовой под этот трек, там были нарезки из её произвольной программы «Клеопатра». Подписал ещё как-то туповато в стиле «это прям про тебя». Петя сначала хотел посоветовать другу все же как-то расширять свои границы в плане музыкальной насмотренности, но эдит все же глянул. А потом еще раз. А потом на повторе… и (вот же бред), послушал целиком потом эту Клеопатри.
И даже не переключал, когда она попадалась ему за рулем.
Коля тем временем переводит на него камеру, очевидно, пытаясь заснять исторический момент — Гуменник дурачится прямо на катке, жеманно танцуя под попсовые песенки.
....в лунном танце кружишься, my love
кто я против твоих чар?
я твой мальчик, сказку прочитай
”смелее, ну давай”, — мне твои бёдра говорят
— Скинь мне потом, Коль, — ухмыляется Морошкин. — Буду его шантажировать, когда будет опять начнёт сливаться с танц-классов.
— Но-но, попрошу, — предупреждающе выставляет ладонь Петя. — А то у меня есть кое-что в фотоплёнке, что не понравится Марине… так, кажется, зовут вашу новую девушку?
— Так! Что там у тебя может быть? Быстро показывай...
Петя лишь коротко хохочет от его всерьёз взволнованного вида и завершает свой перфоманс пролётным слайдом под нестройные аплодисменты мелких и совершенно шокированный взгляд Дайнеко, которая тут же подзывает хореографа к себе, и Петя готов биться об заклад, что сплетничают они о нём прямо в эту же секунду.
Но едва ли это его волнует.
...дай мне просто похитить тебя
из твоего дворца.
***
— Любишь Красноярск, значит? — переспрашивает Петя.
По-честному, он уже подустал от Колиной болтовни, а тот, чем больше волновался, тем больше сыпал историями из разряда «одна охуительнее другой». И волнение это его увеличивалось прямо пропорционально тому, чем больше они приближались к месту проведения соревнований. Поэтому в аэропорту, ожидая посадку, Петя не особо вслушивается, но лениво поддерживает этот поток.
— Ну да, вполне, — хмыкает Коля и начинает рассуждать вслух. — Во-первых, всё-таки похоже на родной город, во-вторых, там удобный большой лёд, в-третьих…
Петя закусывает улыбку, пока Коля всерьёз распинается о каких-то там ресторанах, природе и прочем, и спрашивает вдруг:
— Ну, получается, тогда ты пойдешь со мной на Столбы утром после произволки? Всё, как ты любишь — красивая природа вокруг и чистый воздух, хоть бери ложку и жри, — он даже открывает карту в телефоне для наглядности и водит пальцем. — Мы, короче, доедем до Сопки, там по тропам километров двадцать всего пройтись... вот здесь выйдем к канатной дороге, там спустимся, вот мы уже в Бобровом логу, короче... и можно будет обратно ехать. Эх, жаль, конечно, не зима. Так бы ещё на склон можно было бы… ну, зато, здесь можно будет зайти в тот самый ресторан там, про который ты так вещаешь.
В ответ Коля смотрит совершенно ошарашенно — и Петя не выдерживает, смеётся таки.
— Ээ, нет… вот если просто канатная дорогая и ресторан, я согласен, и не утром… — морщится он. — а Столбы эти... изменились они там как-то, что ли?
— Ну, вообще, слушок ходит, что скалы не особо меняются в течении тысячелетий, — ухмыляется Петя.
— Ну вот, а что тогда их проверять, — Коля закидывает руки за голову и безмятежно закрывает глаза. — Видел разок, хватит. Через тысячу лет проверим.
Петя усмехается и тоже откидывается на подушке, думая о том, что скорее всего опять пойдёт гулять в гордом одиночестве. Или, может, скататься до Дивногорска по-быстрому, погулять по красивой набережной…?
***
Короткая программа заканчивается в целом так, как Петя и предполагал. Он второй, и разрыв по баллам даже чуть больше, чем ожидалось изначально. Это не может его устраивать — ждать, пока наваляют соперники всегда плохая тактика, поэтому мысленно он ставит себе галочку о том, что надо бороться за чистоту выездов, и уже, всё-таки, хотя бы с флипом каскад вставлять.
Скинув коньки в раздевалке, Петя машинально разминает затекшие стопы и пальцы, залипает какое-то время в телефоне, проверяя почту и вчитываясь в письмо с обратной связью от препода.
Пытаясь сходу понять, в чём был косяк в сданной домашке, даже не замечает сразу, что кто-то начинает пыхтеть над ним, явно пытаясь привлечь внимание.
— Пойдем в «Бабу», — выпаливает Коля.
…Вам необходимо внести правки и прикрепить готовый файл в систему электронного обучения до 14.11.2024, с уважением, заведующий кафедры…
— Чего? К каким бабам, Коль? — отвечает чуть невпопад Петя, всё ещё осмысливая письмо с ответом. — Короткую выиграл, так всё, понеслась душа в рай? Вот после произволки — иди хоть ко всем бабам сразу…
Коля цыкает и закатывает глаза, впрочем, не сдерживая ухмылки.
— Очень смешно! Да в кондитерскую пойдем, Ромовая баба называется или как-то так. Тут недалеко совсем пройтись, — поясняет доставучий Угожаев и добавляет как-то по-детски. — Там… вкусно очень.
Петя насмешливо выгибает бровь, уже обращая на него взор. Коля смотрит сверху вниз как просящий голодный кот, отказать — почувствуешь себя самым бессердечным человеком в мире.
— Боже, даже не знаю что «лучше» перед соревками — в кондитерскую или по бабам… — беззлобно поддевает его Петя.
Подначивает, потому что привычная переброска подколками всяко лучше, чем тот случайно промелькнувший виноватый Колин взгляд, пока они вместе заходили в раздевалку. Нет уж, такой радости ему точно не надо было — лёд всех рассудит, и даже товарищей по катку.
— Ну че ты начинаешь? Я же не говорю тебе торт въёбывать в одну харю, — показывает наконец зубы Коля, и Петя удовлетворённо незаметно улыбается. Так то лучше. — Чуть-чуть возьмём, можно и нашим заодно, — имеет в виду, очевидно, тренеров. — Им-то чё, им-то не прыгать.
Эта мысль вдруг кажется Пете заманчивой. Конечно, мир не рухнет от пироженки, к тому же, углеводов хотелось, как и быстрых эндорфинов тоже.
— Ладно, веди давай к этой своей бабе.
За что получает легкий тычок в плечо, но не отвечает наглому Коле, ведь, в конце концов, сам напросился. Дорога и вправду оказывается быстрой — от ледовой арены чуть мимо новостроек в разной степени готовности пройтись практически по прямой, только в противоположную от главной дороги сторону, и вот уже практически целая улица с ресторанами и прочими какими-то яркими вывесками оказывается перед ними. Петя в прошлом году и не додумался дотуда дойти, а во времена ковида и вовсе не до ресторанов было…
«Баба» оказывается «Ромбабой», уютной кондитерской, уже с уличной витрины которой на них взирают целые коробки пирожных и торты с полок. Внутри — тепло и пахнет вкусно, их сразу встречает музыка, звонкое девичье «добрый день» и очередь вдоль длинной витрины, заполненной разными сладкими шедеврами всех мастей.
Петя залипает, пока Коля восторженно щебечет, поясняя ему за ассортимент. И когда только успел так преисполниться в таких знаниях?
Когда подходит их очередь, его товарищ бодро диктует заказ, у Пети ползут брови наверх от количества десертов, но Угожаев отмахивается, мол, это остальным…
Добрый мальчик Коленька.
— Насте корзину с малиной, а что Галлямову? — он быстро опять возвращает взгляд на витрину.
— Может, говна на лопате? — нарочито вежливым тоном предлагает Петя. — Он себя плохо вел всю дорогу, и здесь продолжает. Ещё и Мозалёва подначивает.
Коля давится, пытаясь сдержать хихиканье перед очаровательной девочкой на кассе, но, впрочем, просит закинуть ещё карамельный эклер. Тем временем, уже другая девочка по ту сторону витрины вперивается в Петю вежливым «вам помочь с выбором?»
— Ты же не любишь слоёное тесто, а Дайнеко не любит, когда кусочки фруктов в десертах… это кому? — любопытничает Коля, пока он к любимой сгущёночной ерунде для него и для Андрея просит добавить круассан с грушей и рикоттой.