Слишком много красного (1/2)

red eyes and tears

no more for you my love I fear…<span class="footnote" id="fn_40199957_0"></span>

/Вечер после коротких программ мужчин/

Обычно Алину смущает, как быстро пролетает время в момент соревнований — буквально только успеваешь немного выдохнуть между бесконечной беготней и попытками выглядеть хоть как-то приемлемо для кадра. Сейчас же ей кажется, будто оно намеренно замедлилось — она не может дождаться, когда уже там станет достаточно поздно, чтобы хоть как-то пересечься с Гуменником. Потому что несмотря на вечер, как назло, все словно только и делают, что слоняются по гостинице туда-сюда — она даже видела чиновников из федерации и журналистов, что не особо добавляет настроения для их гипотетического недосвидания. Чтобы скоротать время, Алина решает спуститься за кофе в лобби — ее номер совсем недалеко, поэтому, ситуацию она вполне себе может контролировать. Она не ужинала, поэтому берет себе большой латте с сиропом — гадкая привычка, но честно обещает себе разобраться с этим как-нибудь потом. Вопреки легкой тревоге, внутри разливается приятное волнение — хочется уже увидеться с ним поскорее, так, чтобы не было ни лишних глаз, ни ушей, а только она, и только он — ставший уже каким-то очень близким за такой короткий промежуток времени. Алина сама удивляется таким своим ощущениям, потому что сближаться с людьми ей в целом было всегда довольно-таки проблематично, но тут случилось практически на раз-два, и случилось так, как она и не могла подумать — крепко и сильно. Кажется, будто планируемая легкая влюбленность уже выходит из-под контроля, но это пьянящее чувство расцветает самыми настоящими крыльями за спиной и так вдохновляет, что Алина искренне не хочет, чтобы это заканчивалось. Карамельный кофе тает теплой сладостью на языке — она редко позволяет себе такое, и поэтому от души наслаждается вкусным напитком.

Но, по-честному, сейчас бы она отдала все так горячо любимые ею сладости за его поцелуи.

— О, Алинчи… ты чего здесь прям… привет, — вернувшийся с улицы Саша Галлямов как-то сразу выцепляет ее из неприметного угла, в котором она устроилась, но Алина вся в своих сладких мечтах сначала не замечает его сбившейся интонации. Кажется странным только то, что он один пришел откуда-то — обычно на соревнованиях они всегда толпой ходят своей компанией.

— Привет-привет, — отстраненно отвечает она, покусывая пластиковую трубочку.

Саша, видимо, принимает ее нехитрый ответ за автоматическое предложение сесть рядом, потому что тут же как-то со всего размаху плюхается на соседнее кресло, низко съехав с него. Алина окидывает его быстрым взглядом, прищуриваясь. Галлямов весь какой-то непривычно расхлябанный — куртка как попало, лицо красное, волосы взмокшие и растрепанные — куда там делась вся привычная выхолощенность?

— А я вот, вообще … хотел у тебя спросить как раз, как раз… а ты тут, — тянет он как-то сбито.

До Алины внезапно доходит, что ее так смутило в его облике, и весь расслабленный морок исчезает, словно по щелчку пальцев:

— Галлямов, ты обалдел? Ты пьяный, что ли?!

— Мгхм, ну чего уж… сразу пьяный.

— Кошмар какой, — встает она, нервно оглядываясь. — Опустим как бы даже, что у вас тут главный старт сезона, послезавтра произволка, все такое. Ниче тот факт, что тут федра ходит, журналисты? А ты тут такой красивый пришел — первый номер сборной.

Саша встает, пошатываясь, стягивает куртку, швыряет ее — на лице появляется какое-то почти невменяемо-беззаботное выражение:

— Как же похуй, Алиночка, — тянется он во весь свой медвежий рост, совершенно не заботясь о громкости своих воскликов. — Ну даже если не выиграем мы, и че? Ну Димка зато обоссытся от радости. Всё равно все…поедут только только на хер, пока все наши медали… ай, бля, не могу вообще.

Алина только тихонько крякает себе под нос — да, без международных стартов всем спортсменам было тяжело, а уж что касается парников…Уже страшно сказать сколько лет их доминирование на международной арене было почти что безоговорочным, а тут им оставалось только в прямом эфире следить, как медали выигрывают те спортсмены, кто при прочих равных вряд ли бы подобрались так близко к титулам. И какой-то эгоистичной частью Сашку можно было понять, но все-таки вот так психануть накануне произволок на национальном чемпионате — самое настоящее свинство с его стороны. Ведь есть еще Настя, есть тренерский штаб, зрители, спортивный принцип, его обязательства, как профессионального спортсмена и прочее-прочее.

— Пойдем отсюда скорее, горе. Где вообще Настя? Надо тебя спрятать и сдать ей прямо в руки, видимо, только она может с тобой сладить.

Имя партнерши действует на Сашу чуть отрезвляюще — виноватое выражение проскальзывает в масляных глазах, брови застывают домиком, почти как у ребёнка.

— Не надо к Насте, — коротко выпаливает он. — Иначе мне пиздец.

Алина только насмешливо хмыкает — как будто бы она его спрашивала.

Далеко уйти, однако, не получается — Галлямов все-таки сильно перебрал, он засыпает Алину не только бредовыми вопросами, но и не особо контролирует себя — шумит, привлекает внимание, смеется совершенно по-идиотски. Еще и с непривычки запах перегара чуть ли не сбивает с ног в почти что идеально чистой обстановке вокруг. В какой-то момент они проходят недалеко от ее номера, и Алина выхватывает слухом подозрительные голоса. Действует  быстрее, чем думает о последствиях — подхватив его под руку, разворачивает — благо, Саша тут же поддается. Под его резкие «О-оох» открывает дверь картой и практически запинывает его внутрь. Запирает ее сразу же, прильнув к ней ухом.

— Тшш, ну-ка замолчи, — шикает на него, все никак не собирающегося угомониться, пытаясь прислушаться к голосам снаружи.

Галлямов разваливается на полу, прильнув спиной к кровати, и спрашивает то же, чем уже донимал ее по пути до номера:

— Ты так не ответила, есть у тебя кто-нибудь?

— Ну конечно есть, мама-папа, сестра, собаки, подружки…

— Ну Алина!

— Саш, ну какая разница?

— Любит или дразнится. Давай сходим куда-нибудь? В театр, в рестик? Или, может, ты любишь кальяны?

— Не люблю. Я не пойду с тобой никуда, Саш, ну я же сказала.

— Так у тебя кто-то есть?

— Причем здесь это вообще?! Просто не пойду и всё.

То ли от тепла батарей, то ли от усталости Сашу развозит еще сильнее — шальная веселость сменяется грустной истерикой. Алина понимает, что она влипла, ведь что делать с пьяным парнем, который тяжелее ее в несколько раз, она не особо представляет. Нет, конечно, можно забить — да и вытолкать его восвояси, и плевать, что там будет с ним, если спалят, но Алина не может так поступить. Ей становится жалко Сашу — неплохой он парень, просто вот такой вот взбалмошный. И поэтому слушает его, давая выговориться — и о том, как он устал и как ему все надоело, и где найти вообще мотивации впахивать дальше, и о том, как болят спина и колени, и он боится, что не выкатают они еще цикл, и что-то там еще про институт, и про какую-то бывшую, которая его задолбала… Алина не особо хочет вникать во всю его жизнь, но сочувствовать другим и проникаться чужими проблемами она всегда умела.

— Да возьми ты уже телефон, —  выпаливает она, когда Саша в очередной раз пытается игнорировать звонки, но при этом не трудится выключить звук. Он отрицательно мотает головой. Алина не выдерживает — встает, и резким движением забирает у него смартфон, благо, Саша вообще не сопротивляется. Абонент «Настюша» с эмодзи медведя горит весьма однозначно — Алина не может сдержать ухмылку, когда ведет пальцем по зеленой полосе, принимая вызов.

— Насть, привет, это Алина… Ну да, Загитова. А он у меня в номере. Ну вот так вот, нет, ты не подумай. Настя, ты только не… Короче, он напился до синих соплей, я его припрятала тут немного. Да вообще без понятия как так, он херню какую-то лечит. Да, конечно. Да, приходи, в 114, тут надо что-то с ним делать. Постучись просто.

— Нам пиздец, Люда, — упадническим шепотом выдавливает из себя Галлямов, валяющийся уже плашмя на ковре.

— Ну нам-то нет, а вот тебе, — отстраненно отвечает она, вдруг вспоминая о собственном телефоне.

Разблокировав его, мельком отмечает, что прошло уже сильно больше времени, чем она думала. Потом глаза режут пропущенные от Пети, его сообщения в мессенджере. Звонок от него опять высвечивается на экране — она сбрасывает, чувствуя, как внутри скребет от этого под ребрами. И еще раз, и еще… Боже, милый, прости, я потом все непременно объясню. Алина не без досады торопливо пишет ему, чтобы он был не волновался, но встречу отменяет. Гребаный Сашка, чтоб его. Посвящать Петю в ее неожиданное приключение сейчас ей сознательно не хочется — прибежал бы к ней на помощь, это точно, но незачем ему отвлекаться на такое перед своей завтрашней произволкой. Она ведь так переживает за него… Да, обидно, но ничего, не смертельно. Встретятся завтра, уже после всего, и тогда она точно его не отпустит.

Лишь бы только у него все получилось.

Алина отправляет ему стикер с сердечком и на мгновение прижимает уголок телефона к губам.

Настя прилетает разъяренной фурией буквально через несколько минут. Саша будто весь как-то сжимается, и его начинает тошнить — они еле как помогают ему дотащиться до ванной. А дальше начинается увлекательный аттракцион из галлямовского отходоса от попойки, Настиного взрыва эмоций, Алининого истерического смеха, Сашиного воя, Настиных извинений, холодного душа для Саши, постепенно перешедшего в холодный душ и для них с Настей — они все визжат, еле как сдерживаясь в громкости.

Когда они с Настей переодеваются в сухое, Галлямов вдруг выхватывает глазами ее татуировку, когда она проходит мимо в спортивном топе. Это ее злит, как и его расспросы — внимательность из разряда «не вовремя», ведь еще несколько минут назад он казался беспомощной ветошью.

Наконец, уже глубокой ночью, вся вакханалия стихает — помогают и лекарства, за которыми Настя бегала до ближайшей аптеки, и то, что из Саши, видимо, действительно все вышло, включая эмоциональное напряжение. Пока он сопит, открыв рот, на углу кровати, девочки проветривают комнату, тихонько переговариваясь. Алина заваривает мятный чай, его аромат успокаивает, и хоть пьют они его без всего, становится легче. Несмотря на неприятную ситуацию, разговор с Настей у них выходит неожиданно теплым — тот самый случай, когда непредвиденные обстоятельства сближают двух людей, которые раньше хоть и были знакомы, но все же, вряд ли перекинулись больше чем парочкой слов.

— А все же, как ты думаешь, сильно это отразится на произволке вашей послезавтра?

— Завтра на тренировке будет стремно, конечно, но буду прикрывать его, что поделать, — опускает глаза Настя, обнимая кружку ладонями.

— Ну точнее, сегодня уже, получается, — смотрит на время Алина.

— Да уж. А к самому прокату отойдет. Он вообще тот еще лось здоровый, ему вот реально все нипочем. Ладно, тьфу-тьфу, конечно. Спасибо, Алин, выручила нас. Извини, что спать не даем.

— Да ладно, помочь первой паре сборной — практически дело государственной важности.

Настя сдавленно смеется, так, что появляются ямочки на милых щеках.

— Ох, лед конечно скользкий, и я не люблю загадывать, но потерять лидерство из-за тупости будет прям очень обидно, — трет уставшие глаза Настя. — Знаешь, Сашка вообще-то не всегда такая балбесина, и как партнёр, реально — надёга, каких поискать. Но иногда все-таки мне так хочется наябедничать на него Тамарочке Николаевне, ну так, чисто для его пользы.

Алина только пожимает плечами — не знает, как там принято у них, в очередной раз лишь убеждается в том, что не смогла бы быть парницей. И хоть с некоторыми поддержками жуткими свыклась, когда начала кататься в шоу, но вот именно этот момент одной ответственности на двоих… не смогла бы она так, это точно.

— А Тамара Николаевна вообще как… бывает, что кричит, ругается на спортсменов? — с шаловливым любопытством спрашивает Алина.

— Нет, но тихой сапой может так пристыдить… — коротко вздыхает Настя, отводя глаза. — Знаешь, мне иногда кажется, что лучше бы кричала. Она умеет найти подход, это точно, вот с Сашкой может справиться на раз-два, да он и сам умеет ее хорошо слышать, она это больше всего ценит. Поэтому любит и Пете Гуменнику советы давать, например, потому что он сразу все на лету схватывает.

— Часто пересекаетесь на одном льду? — Алине кажется, что ее голос чуть дрожит, когда она спрашивает о нем. Все еще расстраивается, что не увиделись, но отправляет несколько сообщений, стараясь передать ему хоть какую-то часть своей нежности.

— С Петей-то? Сейчас реже, у него там свой график, учеба, все дела, — поясняет Настя, приподняв уголок губ. — Но с ним всегда довольно приятно пересечься, если он не погружен в свои мысли, ахах.

Алина прикусывает язык, чтобы ненароком не согласиться — она понимает, что имеет в виду Настя, но для окружающих понимать это у нее нет ни единого повода.

Измотанность, в конце концов, берет свое — они с Настей тоже погружаются в неглубокий чуткий сон. Уже под утро Алина наконец-то расправляет кровать и залезает под одеяло после того, как Настя уводит Сашу, уже не опасаясь наткнуться на случайных свидетелей.

Ей снится, как Москвина жалуется Тутберидзе и Глейхенгаузу о том, что Алина отвлекает «на амуры» двух ее учеников, двух светочей российской сборной, буквально, а потом ее вызывают на ковер, где она слышит нечто в духе «вот ты выиграла все титулы, дай теперь мальчикам тоже»… Просыпается из-за этого она сильно позже, чем надо было, и, издерганная, бежит собираться.

***

«Тупая», «безмозглая», «необразованная», «пустышка», «глупая», «опять оголилась», «сразу видно — ищет себе папика», «молчать ей идет больше».

Закрывшись в номере, Алина не может удержать в себе рвущуюся наружу истерику после их с Гуменником такого «разговора». Сколько раз она уже слышала разные неприятные вещи в свой адрес? Сколько раз ее упрекали в несерьезности совершенно по разным поводам? Ей уже кажется, что быть тупой бесчувственной куклой по-настоящему не так уж и плохо — не было бы так больно сейчас, наверное.

«Ты сравнила нас? С кем тебе больше понравилось трахаться?»

Если бы словами можно было ударить, то, наверное, на ее скуле уже расцвел бы след от пощечины. Алина была уверена, что за столько лет она смогла вырастить на себе достаточно прочный панцирь, от которого все обидные и несправедливые слова отскакивали бы, но внезапно ударило там, где она совсем не ждала. Она ведь действительно доверилась ему. Открылась, подставила его рукам самое уязвимое — и не тело вовсе, что секретного-то может быть с телом у профессиональной фигуристки? С самого детства ее придирчиво раскручивали по всем шурупчикам и собирали заново, оценивали каждый изгиб и каждую мышцу, словно она была породистой лошадью, а не человеком, и поэтому все однобокие оценочные суждения посторонних давно уже перестали ее задевать. А здесь она ведь душу свою ему открыла, пустила внутрь, позволила прорасти — и теперь даже не выцарапаешь его ногтями по-живому. И вот, пожалуйста, получай в самый живот — нужно хоть кому-то в очередной раз оказалась твое желание всех спасти?

«Красивая», «сексуальная», «горячая», «дал же Бог внешность, но не дал мозгов», «Загитова переоценена слишком. Нет там артистизма и компонентов — ей просто повезло с внешностью»

«Ей просто повезло с внешностью»

«Ей просто повезло»

«Повезло»

Сколько раз ее объективизировали и рассматривали лишь, как красивую куклу, как внешность, как обложку? Сколько было неуместных пошлых фраз и липких взглядов? За последние несколько лет — и не счесть. Он же смотрел по-другому, даже когда хотел ее — в нем было так много тепла и искреннего восхищения, что она неминуемо отогревала свое замёрзшее сердце в его жарких объятиях. Его было не страшно подпустить к себе — он был весь неподдельный и добрый, пусть временами и сложный, но совершенно точно без двойного дна. Не испорченный ни спортивной гордыней, ни зарождающимся повсеместным восхищением, не умеющий завидовать и практически не зависящий от каких-либо благ, которые уже начинали приходить к нему вместе с популярностью. Чистая душа, которую проницательная от природы Алина безоговорочно чувствовала. Да и ревность его была ей вполне понятна — вот только почему он поверил Сашиной болтовне так сразу, почему вообще допустил даже мысль о том, что она могла бы с ним так поступить? На самого Галлямова ей было как-то пофиг — неприятно, конечно, она ведь прикрыла его задницу вчера, по сути. Но ко всякой ерунде, которую периодически исполняли обиженные на нее мужчины, Алина уже успела привыкнуть. Но Петя… Петя был совсем не такой, и потому от обиды не переставало саднить под ребрами. Алина вообще не помнила, когда последний раз так плакала из-за парня.

— Хватит, ну, — шепотом уговаривает она саму себя перед зеркалом, похлопывая прохладной тыльной стороной ладони щеки. Стирает превратившийся в нечто грязно-расплывчатое макияж, с опаской оценивая последствия — некрасиво опухли веки, белки глаз покрылись красной сеточкой. А ведь скоро уже очередные съемки. — Чего разнылась? Ты же сильная девочка — у тебя на сердце бицепс.

Шутливая фраза, которой ее как-то еще во времена юниорской карьеры подбадривал тренер, с тех пор осталась с ней, и периодически Алина ее вспоминала. В мыслях привычным образом всплывают добрые карие глаза, которым никогда не было все равно на нее, и лучистая улыбка — даже так Глейхенгауз может разогнать от нее тучи. Жаль только, что с разбитым сердцем тренеры не помогли бы ей справиться, это ведь не разбитая тренировка или неудачный прокат. Однако, отвлечься получается — эмоции стихают, и Алина достает из морозилки специальный патч, охлаждает лицо. Умывается, клеит маску, пишет визажисту о том, что ей опять понадобится макияж… рутина привычных сборов засасывает и утешает разбросанные в истеричном беспорядке разные тревожные мысли.

***

Соревнования мужчин на чемпионате России подходят к своему логическому завершению — у Алины замирает сердце, когда под незатейливый ремикс при сценическом свете сильнейшая разминка выезжает на поклон зрителям. Она видела Гуменника и до этого — и мельком в коридоре в больших наушниках еще в тренировочном, и когда он разминался в подтрибунном помещении уже в костюме. Это вряд ли возможно, конечно, но Алине кажется, что он стал еще красивее за последние сутки — холод от собранности и едва заметная горечь на лице оттенили его изящные черты, придали той самой завораживающей, почти что кинематографичной драмы. Вжился в образ? Или так их ссора повлияла?

Пётр Гуменник, Санкт-Петербург.

Трибуны взрываются, когда его объявляют — Алина замечает множество баннеров и плакатов в его поддержку, искренний восторг зрителей, и сама чувствует, как заряжается — ей приятно видеть, как его любят болельщики. На шестиминутной разминке ей кажется, что она перестала замечать остальных — так и не может оторвать взгляд от его высокого черно-красного силуэта. Петя собирает часть прыжков, но падает с флипа — Алина морщится, но думает, может к лучшему? Он не раз говорил, что это его отрезвляет, и в прокате потом все легче получается. К тому же, вроде и не планировал он вставлять это в саму программу. Тем временем, ребята заканчивают разминаться — а потом как-то слишком быстро пролетают прокаты Ромы Савосина, Макара Игнатова… Алина по-честному старается быть включенной, ведь это важная часть ее работы. Но все равно, ждёт только его, и уже плохо улавливает оценки Макара, потому что Петя проезжает у нее прямо перед глазами, готовясь к своему выступлению.

Ногти впиваются в ладонь, она закусывает щеку изнутри — Гуменник замирает в начальной позе.

Пожалуйста.

Ну пожалуйста-пожалуйста.

Пусть все получится.

Считывает его лицо, совсем на мгновение, и вдруг понимает — сейчас все будет.

Все вокруг будто бы затихает, весь мир сосредотачивается до катка, красивой музыки и того тонкого волшебства, которое умеет творить на льду Петр Гуменник.

Внутри Алина будто выполняет программу вместе с ним, сердце пропускает удары, когда он заходит на прыжки — стой, ну пожалуйста, да, вот так, еще раз, выезд, и еще, теперь каскад, есть, сделал, еще…

Восторженный рев трибун будто проходит через все ее тело, дарит странную эйфорию, а когда Петя докатывает дорожку под тревожно-надрывную скрипку, вкладываясь в каждое движение и совершенно не сдерживая внутренний пожар, Алина вдруг ловит себя на том, что она уже слишком близко подходит к катку.

Словно всерьез хочет дотянуться до него.

Дориан Грей умирает практически у ее ног, и Алина осознает, что дела ее сильно хуже, чем она думала раньше. Ее тянет к нему так сильно, что сопротивляться этому очень сложно — не останавливает ни здравый смысл, ни все те аргументы, которыми она старательно кормила себя раньше по части вообще любых влюбленностей и их последствий, ни даже задетая всерьез гордость. Быть с ним — и не важно как, и плевать на то, как это можно будет назвать в адекватном обществе, это всё, чего ей хочется. Лишь бы только иметь возможность разделять с ним все эмоции, лишь бы продолжать строить то хрупкое и искреннее между ними, лишь бы касаться, лишь бы таять с ним, в его руках… Алина старательно гасит в себе эти несвоевременно родившиеся образы и мысли, ведь сейчас точно совсем не время и не место.

Ее поражает реакция зрителей — кажется, так прокат мужчин давно не встречали, и ее сердце искренне присоединяется к этому чистому восторгу.

— Вы видите? Слышите реакцию? Нет, покажите, — обращается она к будущим зрителям ее влога и оператору, показывая на трибуны. — Весь зал встал, даже Татьяна Анатольевна. Покажите, покажите!

Алина смотрит на его лицо крупным планом в кисс-энд-крае, радуется таким оценкам за его произвольную и за тот фурор, который он смог произвести — и грудь наполняет искреннее счастье за Петра-фигуриста, за Петра-профессионала.

Остальное кажется уже не таким  фатальным — в конце концов, они всего лишь люди, и им очень даже свойственно ошибаться.

Может, он это тоже сможет понять?

***********************************

now she’s gone

love burns inside me…(c)<span class="footnote" id="fn_40199957_1"></span>

Петя чувствует себя странно — будто все моральное напряжение последних дней, включая сегодняшний прокат произвольной, где он без преувеличения оставил всего себя, переходит во вполне себе реальное физическое недомогание. Грудь и живот сковывает неприятным холодом изнутри, непонятная тревога бежит по взмокшей спине, а обстановка вокруг воспринимается словно сквозь мутную пелену. С ним бывало такое раньше, вообще-то, но очень редко — от перенапряжения. Например, на прошлом чемпионате России, где победа была сначала очень близка, но потом все-таки упорхнула капризной птицей прямо из ладоней, и он стал лишь вторым. Мало того, что тогда и так 297,02 одинаковых баллов с Женей отпечатались ему под веки, так потом после всех пресс-подходов, бесконечных слов сочувствия и неожиданно обрушившегося на него всеобщего внимания, его натуральным образом тошнило вечером в номере от головной боли. Сейчас он ощущает нечто подобное, только будто еще хуже. Может, у него совершенно единственная такая, своего рода, аллергия на нацчемпы? Бронза, полученная уже в этом году, тоже не добавляет радости — выложился на полную, произволку выиграл, а по сумме баллов смог стать лишь третьим — аналитический мозг противно твердит внутри, что это своего рода регресс.

Петя ухмыляется сам с собой — главное, в следующем году не стать четвертым, а то действительно какой-то обратный рост получится. С другой стороны, сегодняшний результат подстегивает практически кнутом — парни смогли навязать нешуточную борьбу, их итоговые результаты отличались буквально парой баллов, а значит, чтобы побеждать безоговорочно, надо усложняться и прогрессировать. Но амбициозные мысли прерываются очередей неприятной волной, одновременно начинает и тошнить, и желудок сводит от голода — а нечего было ковырять салат на обеде, практически игнорируя еду. Хочется и поскорее переодеться и выйти на воздух, и просто посидеть, отдышаться — а он вдруг совершенно не может совладать с собственным телом. Да еще как назло после пресс-подхода Влад с Женей побежали за сэндвичами в другой конец дворца, поэтому Петя еле как бредет один, практически выверяя каждый шаг.

Внезапно перед глазами начинает плыть — он сгребает пальцами по стене, находя опору. Держась за грудь, пытается отдышаться — глубокий вдох, выдох, еще раз, еще раз… Мысленно считает, не позволяя сознанию ускользать. Раздевалка, вообще-то, близко, глупо упасть в обморок почти что на пороге — ехидные мысли и упрямство привычно ему помогают, Петя цепляется за них, как и за приближающийся и ускоряющийся звук… каблуков в пустом коридоре?

— Эй! Что такое? Плохо? — в ноздри бьет ее привычный восточный аромат, и Петя привычно не него отзывается — и даже как будто бы бодрится.

Алина быстро улавливает его состояние — резко отшвыривает пальто и свою большую сумку с глухим стуком прямо на пол, подхватывает его под руку, что позволяет ему удержаться. Настоящая нелепость, она ведь мелкая и на шпильках, а он еще не успел снять коньки, и сейчас выше ее почти на голову. Но, видимо, собственное упрямство придает ей сил, и она держит его крепче, чем он мог бы того ожидать — окружающий мир опять становится четче, и в груди помимо холодного удушения появляется взволнованный трепет.

— Господи, как ты тут…? Не надо, я… раздевалка рядом. Я дойду, — выдавливает он из себя как-то жалко. В таком состоянии ее близость становится практически невыносимой — ситуация бьет по самолюбию, не хочется, чтобы она видела его таким ослабленным.

Загитова же совершенно не обращает внимания на его блеяние — вглядывается внимательно, и сам он не выдерживает — встречается с ней глазами. Сердце пропускает удар, и он уже не понимает, это настигает его все-таки обморок, или ощущение ее горячего тела так близко выбивает почву из-под ног.

— Ты побелел весь, и мокрый, — нахмурившись, констатирует она, и обнимает его за талию, придерживая. Тело отзывается даже сквозь плотную ткань костюма, даже в таком состоянии. Он сдается, кладет руку на ее обнаженные плечи, и эти недообъятья, по-честному, ему очень приятны. — Ну вот и показывай, где твоя раздевалка. Дойду с тобой, а там посмотрим.

— Алин, ну зачем, — он все еще пытается воззвать к здравому смыслу хотя бы ее, но отстраняться совсем не хочется. — Я справлюсь, не маленький.

— Замолчи просто уже, — вздыхает она, отворачиваясь, но сжимает его при этом крепче. — Обопрись на меня. Пойдем, ну же.

Очевидно, судьба им все-таки немного благоволит, потому что добираются они довольно быстро и без лишних глаз, хоть еще и не все разбежались, а особенно, журналисты.

Алина помогает опуститься ему на лавку, уходит, но возвращается до того, как он успевает толком опомниться — забирала свои оставленные вещи.

— Я хотела только… — начинает она, но заминается, словно сдерживая непонятный ему порыв. — Ты позвони тренерам, пусть тебе помогут. А то мало ли.

— Я посижу, все нормально. Спасибо, — Петя шмыгает носом, машинально вытирается рукой — чувствует горячую влагу, видит как мазнуло красным по коже. — Вот черт…

— У тебя кровь пошла, — Алина опять стремительно оказывается рядом, дотрагивается до его подбородка, приподнимая лицо, чтобы капли не стекали вниз на костюм. — Сильно бежит, блин, посиди вот так… я сейчас. Нет, не трогай сам, особенно  этой рукой… у тебя тут рукав белый.

Она что-то судорожно ищет в сумке, достает, пытается вытереть ему лицо салфеткой — кровь быстро ее пропитывает, и он почему то не может перестать смотреть, как пачкаются ее пальцы.

Чувствует, как она прикладывает что-то холодное к переносице.

— Что это? — спрашивает Петя так, как будто бы его всерьез волнует какой-то там предмет, а не то, как Алина сейчас близко к нему и возится с ним, несмотря на все то, что между ними произошло.

— Это… да просто патч специальный, — тихо поясняет она, отчего-то смущаясь. — Держит холод. Заморозила, потому что… глаза отекли, а надо было… готовиться к съемке.

Петя чувствует, как внутри сворачивается виноватый укор — глаза отекли, потому что она плакала. Из-за того, что он ей сказал.

Плакала из-за него.

— Понятно.

— Тшш… я сейчас.

Расплывающимся сознанием видит ее лицо близко — она пытается вытереть его от крови, смотрит серьезно и с тревогой. Видно, что волнуется. О нем. От этого и приятно, и почему-то немного больно. Она выглядит идеально даже после целого вечера работы. Гладкая прическа ей очень идет — подчеркивает правильный овал лица. Кожа сияет нежно, будто подсвеченная изнутри. Контрастная красная помада очерчивает контур соблазнительных губ. Он смыкает веки — у него перед глазами тоже почему-то становится красно.

Красное — осколки и вставки ткани на его костюме, имитирующие кровь. Красное — его произвольная программа и разорванная в клочья душа Дориана Грея. Красное — его кровь на Алининых пальцах. Красное — бронза чемпионата вместо желаемого золота. Красное — ярость и разочарование в себе. Красное — боль. Красное — ревность. Красное — желание. Красное — Алинины губы. Красное — ее пачка на Олимпийских играх и победный жест в конце проката. Красная балерина — уже символ. Как и красная Кармен. Как и красная команда на кубке Первого канала.

Красное — цвет ее побед.

Красное — это Алина.

И его чувства к ней — тоже спектр оттенков красного.

— Что тут случилось? — растерянно и сбито звучит голос запыхавшегося Влада. — Награждение скоро! Ого, Петь… что с ним? Алин?

— Скорее найди его тренеров, скажи, что нужен врач, — безапелляционным тоном командует Алина. — Ему не становится лучше. Только не кричи об этом, там еще много прессы пасется по коридорам.