I feel like I’m drowning (1/2)

…you’re so fuckin’ special

I wish I was special (c) <span class="footnote" id="fn_40046585_0"></span>

— Подожди… мы же хотели — не отвлекать тебя перед стартами, — Алина пытается отстраниться, выбраться из его жарких объятий. — А ты… набрасываешься так.

А он действительно набросился — кроме того, вечером в день приезда, когда все немного успокоились, сразу же побежал ее искать. На ходу придумывал сомнительные объяснения для Андрея Мозалева, с которым его часто селили в одном номере на стартах — так уж получилось, что еще со времен юниоров у них сложились хорошие отношения. Но не он стал наглеть, как в прошлый раз — предупредил ее, и на этом вся вежливость закончилась, если быть откровенным. Потому что что как только он увидел Алину — совершенно домашнюю, с наспех скрученными на затылке волосами после душа и с голыми ногами, его понесло.

— Официально заявляю, что меняю тактику — та с треском провалилась. Думаю, даже не стоит объяснять, почему, — со смешками возражает ей он, имея в виду свою позорно разваленную короткую на прошлом этапе, и добавляет уже деланно-серьезным тоном, притягивая ее к себе. — Ты и вправду думаешь, что я выдержу еще два дня? После того, как ты меня изводила всю последнюю неделю?

— Не придумывай, не было ничего такого… — она смущенно отворачивается, невольно подставляясь еще сильнее — он проводит кончиком языка по открывшейся шее. — Ах, да Петя…

Вообще-то, было — после тех фоток, — еще, тоже горячие, и переписки, градус которых повышался к ночи. Он бы неприлично слукавил, если бы сказал, что был не доволен этим — но уже успел порядком измотаться. Поэтому сейчас Петя притягивает ее к себе за подбородок — совершенно собственнический, несдержанный жест. Дальше все гаснет в судорожных, рваных поцелуях — он предвкушал этот момент, но не представлял, что все будет настолько.

Настолько рьяно, пьяняще — он стягивает резинку с ее небрежного пучка, Алина тянет шею, помогая ему — ее длинные волосы падают каскадом, он вдыхает их аромат, по которому успел жуть как соскучиться. Сладко, волнующе, пряно — она любит восточные, тяжелые парфюмы, которые, тая на ее коже, раскрываются в нечто тягучее и до боли возбуждающее. Так, что у него вздыбливаются на загривке волосы, когда он улавливает эти только ее нотки даже где-то в толпе. Утыкается в шею, там где под тонкой кожей бьется пульс уже в почти что надрывной истерике, го́лодно впивается губами. Ему до одури, по-подростковски эгоистично хочется вобрать ртом нежную кожу посильнее, кусать, оставить яркие засосы — совершенно неуместные во взрослой жизни публичных людей. Там, где ее наряжают как куклу для эфира, не особо заботясь о том, удобно ли ей в таких открытых платьях, да и его под прицелами телекамер все нетерпеливее разбирают на составляющие. Из ее губ вырывается тихий стон, и хоть его пробирает страстью до самого позвоночника, он целует ее нежнее — решает приберечь этот порыв. Алина сама совсем не отличается деликатностью — царапает ему спину, пресс, сдирая с него футболку, и ему нравится и легкая бодрящая боль от ее острых ногтей, и то, как вспыхивают ее глаза, когда она смотрит на его обнаженный торс. Скользит ладонями и взглядом снизу вверх, а когда обхватывает ладонями его лицо — вдруг нежно и бережно, его захлестывает волной трепета.

— Волосы твои всё длиннее… — шепчет она, убирая набившуюся на глаза челку, приятно перебирает тонкими пальцами пряди. — Такой ты красивый мальчик, конечно.

— Красивое — к красивому? — отвечает он, с удовольствием подмечая, как она тянет свои губы в ухмылке. — Поэтому нас так тянет друг другу?

— Ну да, как ты там говорил? — наклоняет голову чуть вбок, игриво сверкая взглядом. — Животный магнетизм?

— Именно он, потому что мне хочется тебя покусать совершенно не по-человечески.

— За что? — ее максимально невинные интонации забавляют.

— За твое такое распущенное поведение… — понижает тон он, заглядывая в ее ставшие почти черными глаза. — За то, что еще чуть-чуть, и я бы опустился до дрочки в туалете института.

— Ого, я больше так не буду тогда — отвлекать таких прилежных мальчиков от учебы…

— Нет.

— Что — нет?

— Я не просил переставать. Отвлекай дальше.

— Кажется, я на тебя плохо влияю.

— Какая ты самодовольная — это же кошмар просто, — ухмыляется он, накручивая прядь ее волос на палец.

— Твой ночной кошмар?

— Мой любой кошмар.

Ночной, дневной, и тот, что при температуре 39 — больной, пьяный, горячий и мокрый от пота.

Его руки дрожат, когда он ее раздевает — видеть ее обнаженное тело вживую определенно лучше и в сто раз волнительнее, чем на фото. Он скользит по нему горячими ладонями, позволяет себе маленькие вольности — впивается губами смелее, ведь здесь точно можно будет спрятать следы их несдержанности. Алина стонет до дрожи, до задушенных всхлипов, натягивается, как струна, когда он скользит рукой у нее между бедер — проникает пальцами в горячий влажный жар, уже зная, как сделать лучше и приятнее. Она сегодня совсем другая — покорная, нежная, не спорит, позволяет ему почти все и даже больше — тает под ним, от его прикосновений, как воск от пламени, настолько искренне и без прикрас, что и его захлёстывает целым фонтаном разных чувств. Хочется подминать ее под себя, обладать всецело. Он и не знал, что внутри него столько маленьких голодных демонов, отчаянно нуждающихся в этих эгоистичных, но отчаянно-честных эмоциях.

— Перевернись… на живот, — собственный голос в густой тишине звучит хрипло, низко и как-то совсем инородно — и она слушается. Прогибает поясницу, бросает на него горячий взгляд из-за плеча. Он убирает со спины ее длинные волосы — целует между хрупких лопаток, ведет вниз по позвонкам, до мягких ягодиц, раздвигает ноги. Шепчет ей что-то бессвязно-возбужденное в ответ на ее отчаянные «еще» и «сильнее» — она нетерпеливо подается к нему бедрами, пока он ее ласкает.

— Мм, ну хватит… — тянет капризно, почти что жалобно, и такая ее чисто девичья, манипулятивная интонация тоже бьет его по нервам. — Я хочу…

— Что хочешь?

— Войди…

У него у самого уже терпения осталось на две последние нервные клетки, хотя подразнить ее было бы занятно — задней мыслью решает приберечь это как-нибудь на потом. Он тянется к карману скинутой кофты, дрожащими пальцами рвет упаковку, растягивает презерватив, входит — и сам уже не сдерживает стон, вторит ее возгласам. Толкается медленно, с наслаждением пробуя новый, совершенно восхитительный угол проникновения. Алина льнет к нему, от чего получается еще глубже и ближе — он прижимается иступленно к ее спине, обхватывает ее всю, гладит живот, с наслаждением тискает мягкую грудь, ведет выше, по ключицам, дотрагивается пальцем до разомкнутых губ — ловит ее учащенное, словно в неконтролируемой панике, дыхание.

— Ты моя, вся-вся моя, — хрипло шепчет он ей свое сокровенное, то, что копит с затаенным страхом и трепетом у себя под ребрами, то, о чем тайно переживает и чего хочет, пусть и не может себе пока признаться в этом на трезвую. — Разве мы не идеально… сочетаемся? Моя красивая, сладкая девочка…

— Да… — выдыхает она ему в прямо в пальцы и вдруг дерзко облизывает их, от чего его всего пробирает. —Я хочу… жестче…

Звучит как то, что он определенно хотел бы больше всего сейчас услышать.

— Боже… останови меня, если что.

Хотя где-то внутри Пете кажется, что после таких ее слов его вряд ли остановит и поезд — но все же, как так тонко она чувствует его настроение? Или они действительно сильно похожи в своем помешательстве? Она приподнимается, находит опору на коленях, хватается за спинку кровати — он тоже меняет позу, выпрямляет спину, ускоряется, вбивается в нее уже совсем по-другому. С надломом, со влажными шлепками меж обнаженных бедер, жадно сминая пальцами нежную кожу. Алина прогибается сильнее, откидывает голову — ее стоны словно бьют его хлыстом по пояснице, подгоняя.

— Тшш, нет, громко нельзя, иначе нам придется как-то закрыть тебе рот, — он скорее чувствует, чем слышит, ее сдавленную усмешку. Сгребает другой рукой ее разметавшиеся волосы в хвост, накручивает их себе на ладонь, вынуждая ее притянуться к нему. — Не больно?

— Ах… нет, можно и… да, боже, Петя…

Все-таки чуть-чуть тянет на себя — наклоняется к ее частично открывшемуся лицу, мажет губами по виску и по скуле. Уязвимая, хрупкая, вся в его руках — все это сливается в один бесконечно возбуждающий образ. Петя боится перегнуть, отпускает мягкие гладкие волосы. Она и сама вся под ним шелковая и мягкая — он замедляется, не желая сдаваться так быстро, очерчивает ладонью упругую ягодицу. Похоть ведет его, и он уже не может сдержаться.

— Скажи если... нет, если это будет слишком.

Примеряется — оставляет легкий, но все же ощутимый и бескомпромиссно звонкий шлепок на коже — она вскидывает бедрами совершенно восхитительно, тихонько вскрикивая.

— Ммм… скажу «да»…

— Да?

— Да, еще…

Он продолжает выверенно, размеренно — тишину комнаты разрезают звонкие касания ладонью, ее задушенные стоны, их сбитое и перекрученное на двоих дыхание. Она так и не просит его остановиться, а наоборот, все подстегивает — у него все внутри сводит от жадного восхищения ею, от того, какая она послушная и податливая. Она кусает руку, гасит рвущиеся вскрики и всхлипы. Кожа под ладонями становится горячей, Алина помогает себе и все шепчет что-то упрашивающими интонациями, всхлипывая от переполняющих ее ощущений — он чувствует, как она все сильнее сползает, как мокро между ними, как сильно она сжимается вокруг него, как сводит ноги. Просит его ускориться — он отпускает себя, перестает сдерживаться и в темпе, и в амплитудности. Она коротко вздрагивает, съезжает вниз совершенно размазано, начинает сокращаться на нем. Его и самого уносит — весь накал эмоций, страсти, наслаждения, таких разных, но очень сильных чувств к ней — будто взрыв сверхновой внутри. И в моменте вдруг не остается ничего, кроме них двоих, переплетенных и очень слившихся друг с другом. Он держится за нее двумя руками, как за единственную непреложную истину, что с ним осталась в этом потоке всего того, что сам наврал себе.

Петя откидывается на бок, все еще прижимая Алину к себе, не желая отрываться от нее. Гладит ее бедра в немом извинении, чувствует, как стремительное биение собственного сердце гулко резонирует от ее горячей бархатной спины. Алина переплетает с ним пальцы, тянет его руку — ощущение ее поцелуя, запечатленного на тыльной стороне ладони, проникает теплым сполохом под ребра. Щемящая нежность горячим медом будто затапливает всю его грудь.

— Эй, повернись ко мне, моя загадочная.

Алина еще долго тянется прямо в его руках, не торопится исполнять его просьбу. Но когда он все-таки видит ее лицо — заплаканное и какое-то вымотанное, тревога холодным всплеском обдает спину.

— Ты чего, ты плакала? — он со страхом дотрагивается до ее чуть горячих щек. — Тебе было больно? Почему ты ничего не сказала мне? Так нельзя же, ну Алин.

– Тшш, — она мягко улыбается и кладет два пальца ему на губы, вынуждая замолчать. — Ну куда ты погнал? Были слезы, но не потому, что мне больно. Просто, кажется, ты выбил из меня все напряжение последних дней, — ухмыльнувшись, добавляет она. — В хорошем смысле. И поэтому мне сейчас так хорошо, так легко. Еще бы в баню сходить, поспать часов так двенадцать, и можно было бы вообще умереть от счастья…

Она прикрывает глаза, ее черты разглаживаются — и он наконец-то считывает в ней умиротворение и совершенно ничем не обремененную расслабленность.

— Алина, ну блин… я испугался.

— Какой олененок, — слышит он в ее голосе привычные смешливые интонации. — Что, не доводил девочек до слезливого оргазма?

— До сарказма, — почему-то вдруг резко смущается он. Серьезно, хочет обсудить это сейчас? Петя вдруг понимает то, что и не помнит особо, что было до нее — ни лиц, ни имен. Во всяком случае, сейчас — когда он полностью, весь увяз в ней, как мотылек в сладком горячем сиропе. — Знаешь, молчание тебе шло — была такой послушной лапочкой.

— А тебе, значит, понравилось?

— Да…

— Ну это, скорее, редкость.

Алина открывает глаза и смотрит уже привычно — игриво, пронизывающе. Он опять сгребает ее совершенно по-собственнически и прикусывает за плечо — маленькая месть за слишком длинный язык.

— Мм… кажется, хороший мальчик становится таки плохим, — сладко шепчет она ему, не удержавшись от подколки.

Они так и лежат, совсем размякшие, завернутые как попало в одеяло — в полудреме он утыкается ей в спину, обнимает ее и руками, и даже ногой совершенно по-наглому.

Идиллию перерывает вдруг резко взметнувшаяся из его объятий Алина.

— Эй, тебе звонят, у тебя что, даже вибрации нет? Я случайно сейчас на экране заметила, — она сгребает его брошенный на тумбочке телефон, протягивает ему. — Ну ты даешь, блин, Петь. Никто же сейчас не знает, где ты.

На экране высвечивается имя Андрея, и Петя про себя чертыхается, интуитивно понимая, в чем скорее всего дело — так-то поводов для внезапных звонков от соседа по номеру особо не могло быть, иначе бы просто написал в мессенджере, как обычно. Он проводит пальцем по зеленой полоске на экране:

— Да? Чего? Когда заходили? Да блять… Спасибо, Андрюха, должен буду. Да здесь я, недалеко, скоро приду, — Петя трет лицо в непонятных чувствах, попутно поясняет ей. — Мои тренеры внезапно потеряли свое сокровище, пришли к нам в номер даже, переполошили Андрея. Ну он прикрывал, как мог.

Мельком просматривает уведомления — сто пятьсот пропущенных и от Морошкина, и от Дайнеко. Мда, надо же было додуматься отключить звук, да еще и так, наглухо.

— Ну и чего ты завис? Дуй давай быстрее, — легонько пинает его под одеялом Алина, хихикая. — Пока тебя не начали по всей Самаре с собаками искать, если еще не ищут.

Смеется уже в голос, пока он ищет с голым задом свое куда-то как назло запропастившееся белье, а потом не с первого, и не со второго раза попадает ногой в штанину. Сама она встает, накидывает халат, но не завязывает его — Петя залипает на ее грудь и живот, когда она поправляет ему ворот кофты, помогая собраться. Думает о том, что меньше всего на свете ему хочется уходить от нее сейчас.

— Ух, видок у тебя конечно… — тем временем сообщает Алина, критически оглядывая его.

— Затраханный?

— Ну какой-то палевный, да, — ухмыляется, пытаясь поправить ему растрепавшиеся до неприличия волосы. — Может тебя ударить побольнее, чтобы ты стал несчастным?

— Боже, Загитова… пойду я, пока цел, а то с тебя станется.

В ответ она только смеется и коротко целует его.