ⅩⅩⅠⅠ (1/2)
Домой Хёнджин вернулся спустя несколько часов раздумий, терзаний и бесцельных блужданий по мрачным улицам Пандемониума. В голове ещё долго не укладывалось всё то, что он узнал.
Любовь. Судьба. Истинность…
Тело то дрожало и холодело, то почти кипело от переизбытка ощущений. Ноги то слабли и заплетались, то отбивали по брусчатке гулкий ритм порывистых шагов. Мысли в голове то затихали, то водили почти ритуальные хороводы. Хёнджин то разочаровывался в своих чувствах, то ловил наркотическую эйфорию.
Официальная нормальность их с Феликсом привязанности одновременно тяготила, раздирала изнутри и в то же время заставляла чувствовать себя почти спокойно. Осознание, что Феликс предназначен ему, припекало в грудине Хёнджина приятным теплом, однако демоническое «я» до последнего не хотело мириться с тем, что сказанное лордом тьмы — правда. Ну как, как могло само провидение сделать их зависимыми, свести вместе, а затем разделить преградами из утраченных воспоминаний, общественного неприятия и… новых отношений Феликса?
От внезапно накатившей мысли, что в этот самый миг его истинного может лапать кто-то другой, Хёнджин завис посередине площади и взвыл, невольно растеряв человеческое обличье и испугав пролетавшие мимо тени. Он гневно закусил щёки и сжал кулаки, но не почувствовал физической боли — только всепоглощающую, слепую ярость, смешанную с отчаянием, таким острым, что хотелось вырвать собственное сердце, лишь бы перестало так тянуть обратно. К его Феликсу.
Тому, кто добровольно шагнул в его демонические объятия, даже не испытывая чувств. Потому что намеренно эти чувства стёр. Хотя взращивал их в себе многие годы.
Хёнджину неистово хотелось переместиться на Землю, отыскать Феликса и рассказать ему абсолютно всё. Но голос разумности и страх навсегда потерять возможность видеться заставляли сдерживаться. Прежде чем подходить к Феликсу теперь, Хёнджину нужно было хорошенько продумать не только слова, но и каждое своё движение. И от вынужденного бессилия снова было так тошно, что былые разумные идеи составить план сближения разбивались о жестокое знание: один из предназначенных может просто отказаться от другого.
Тогда нужен ли вообще был этот план, если Хёнджин уже был неинтересен Феликсу? Мог ли инкуб просто смириться с чужим решением или должен был бороться за то, чего искренне желал? Стоили ли все возможные будущие страдания того, или Хёнджину нужно было дать Феликсу свободу и подождать несколько лет до той поры пока… его собственные неправильные чувства остынут?
Вопросы не заканчивались. Ответов не было. Была лишь накопленная усталость и тщетные попытки собраться. Погрязнув в своих размышлениях, Хёнджин даже не заметил, как дошёл до дома, и не сразу понял, что к нему обращаются.
— Милый, я с тобой говорю!
Наконец вынырнув из потока мыслей, Хёнджин застыл на лестнице и бросил на окликнувшую его мать мутный взгляд.
— Ты услышал? — переспросила она. — Мне срочно нужен контакт того места, где ты всё это время развлекался! Ты выглядишь так пришибленно, словно из тебя вытрахали душу. Ну, если бы она у тебя была.
Коми хихикнула, а Хёнджин сделал несколько нетвёрдых шагов вниз, раскрыл рот и, протянув к ней руку, застыл.
— Что ты? Хочешь что-то спросить? — спросила мать с хитрым прищуром.
Несколько долгих секунд Хёнджин вглядывался в глаза демонессы, холодные и безразличные, несмотря на обозначенный голосом интерес, и решался на разговор. Ему хотелось спросить так много, что мысли перебивали голос. Встречала ли мама своего истинного или даже не пыталась искать? Почему умолчала о том, что демоны могут любить? Понимала ли она, что Феликс никогда не нравился Хёнджину именно из-за Предназначения? И если да, почему не обмолвилась ни словом?
Он раскрыл рот, набирая воздуха, но в конце концов только протяжно вздохнул, признавая: мать знала, наверняка знала абсолютно всё и всё равно молчала. Не сболтнула как-нибудь между делом, что демон может полюбить человека. Не посчитала хоть сколько-нибудь важным пояснить, что смертный, которого считаешь странным, потому что абсолютно ничего не чувствуешь, — является предназначенным тебе свыше. А ещё, даже если Коми и встречала своего предназначенного, делить с ним бессмертие она явно не стала. Значит, и понять чувства Хёнджина не могла.
Поэтому теперь он не понимал её, и сбежать из этого места, лишь по стечению обстоятельств названного домом, захотелось многократно сильнее.
— Так что? — окликнула мать.
— Ничего, — пробормотал Хёнджин, рывком направившись к себе, но на пару секунд зависнув наверху лестницы, чтобы сообщить: — Надеюсь, ты помнишь, что скоро я вернусь на Землю.
«Навсегда» он добавил уже шёпотом, как только за ним закрылась дверь его комнаты.
С того мгновения для Хёнджина начался отсчёт оставшихся дней до возвращения. После череды бесполезных встреч и многодневного зависания в библиотеке до него оставалось всего трое суток. Всего, однако время до обратного Перехода текло тягуче-медленно.
Давило всё. Новые знания, которые должны были облегчить жизнь инкуба, но на деле лишь её усложняли. Душная Адская атмосфера, в которой хотелось разве что самовоспламениться. Необходимость ради тупых штампов всё же посетить пропахшие похотью и развратом Салоны удовольствий. Непонимающая затянувшегося молчания мать и её беспрестанные «сынок, да какого серафима происходит?!»…
Хёнджин не знал, что сказать ей, да и, если честно, совсем не хотел разговаривать. Он был сосредоточен на другом. Мысли о Предназначении крутились в голове постоянно, но туго, будто заевшие ржавые шестерёнки. Хуже всего было осознание того, что из-за новых знаний ничего не поменялось. Их не притянуло друг к другу. Преграды не исчезли. Легче не стало.
Они с Феликсом по-прежнему могли жить друг без друга, но Хёнджину не хотелось.
Он помнил, как приятно ощущалась реальность рядом с его истинным, и потому привычно безотчётно желал его поцелуев, прикосновений, тепла. Хотя бы присутствия, взглядов, смеха и, особенно, молчаливого принятия. Понимания, которое, казалось, он мог получить лишь от Феликса.
Наверное, именно из желания просто поговорить по душам Хёнджин наивно верил, что сможет обойти все блокировки и дождаться послабления разделявших их с Феликсом заклинаний.
Однажды.
Но до тех пор его якорем и отдушиной стал чужой — почти уже родной — дневник.
Сидя в спальне, Хёнджин долго обдумывал своё странное желание, однако как ни пытался он остановить себя, в конце концов сдался. Оправдываясь банальным отсутствием пергамента для новых записей, Хёнджин перенёс на чистые листы чужой тетради всё то, что узнал от Асмодея. Он полагал, что делает это, лишь чтобы ненароком не забыть каких-то важных деталей произошедшего разговора, однако на деле записи в дневнике больше напоминали персональное обращение.
Письмо к Феликсу, в котором были описаны былые чувства и новые эмоции, вызванные недавними открытиями. Тяжесть, ярость, сомнения, тепло, смятение, желание радовать, бессилие, похоть, вера в лучшее будущее.
Всё. Вместе.
Неспешно обдумывая и постепенно выплёскивая воспоминания, мысли и переживания текстом на страницы, Хёнджин наконец чувствовал необъяснимое облегчение. Словно он не писал, а говорил с кем-то близким и понимающим и тем самым дробил свою необъяснимую боль на части. Словно он обращался напрямую к Феликсу и получал его безмолвное сочувствие. Словно он был не один, когда в действительности был и, скорее всего, таковым и останется.
Часы летели, где-то за окном временами выла гончая и гоготали праздно шатающиеся демоны, порой мать стучала в дверь комнаты и упрашивала поговорить, но, оставленная без ответа, скоро уходила, а Хёнджин всё писа́л. Наконец закончив свой долгий текстовый монолог, он ненадолго отвлёкся, чтобы поставить в проигрывателе любимую пластинку, а затем улёгся на постель и снова перечитал дневник от начала и до конца.
Он помнил текст почти наизусть, но лишь теперь Хёнджин будто увидел их с Феликсом прошлое совершенно иным взглядом. Он почти понял сам себя. А ещё, казалось, осознал решение Феликса. И это было странное чувство.
Принимать чужой выбор не в твою пользу, в какой-то мере даже уважать его, но в то же время не собираться отказываться от собственных порывов и надежд.
Хёнджин был влюблён в Феликса, но не мог его украсть. Не мог насильно заставить быть вместе. И — как бы ни хотелось — возвращать его воспоминания тоже не должен был. Однако, несмотря на то, что Феликс добровольно отказался от него, Хёнджин не намеревался отказываться от Феликса. Пусть терпеть разлуку было больно, он безосновательно, но упрямо верил, что со временем Предназначение снова сведёт их вместе, а до тех пор решил просто не дать себе потерять то, что уже имел.
К последнему дню пребывания в Преисподней у Хёнджина так и не родилось особенного плана действий. Вернуться на Землю. Пройти аттестацию и притвориться, что излечился. Не создавать поводов для придирок преподов и жалоб Ли Джису. Закончить университет, пользуясь любой возможностью быть рядом с любимым Феликсом, и, конечно, сохранять в живых всех его бесящих друзей и грёбаного Минхо — то было скорее предрешённое движение по течению жизни, чем план.
Однако Хван смел надеяться, что Воющие чары снимут сразу после аттестации или хотя бы до окончания университета, заклинание Отворота со временем ослабнет, а вместо стёртых Забвением воспоминаний они с Феликсом однажды ненавязчиво создадут новые — и тогда Хёнджин станет ему хотя бы другом. Всегда готовым прийти на помощь, поддержать или составить компанию для любого занятия. А если вдруг к тому времени у Феликса с Минхо ничего не выйдет, то Хёнджин не упустит второй шанс. И будет пробовать добиться чужого сердца столько раз, сколько Феликс позволит.