Эпизод 4: Агнец (2/2)

Адрес вел в старый, неблагополучный район на окраине Сеула, в панельную пятиэтажку времен экономического чуда. Когда они подъехали, у подъезда уже толпились жильцы и пара полицейских машин с мигалками. Местный участок получил анонимный звонок о трупе.

Поднявшись на четвертый этаж, они увидели ту самую комнату с трансляции. Дверь была приоткрыта. Внутри пахло сыростью, дешевым табаком и… смертью. Не театральной, клинической смертью судьи Пака, а грязной, бытовой, одинокой смертью.

Ый Гихван сидел на кровати в той же позе. Он был уже холодным. На его груди все еще лежала та фотография. Юнги немедленно приступил к осмотру, его лицо было бесстрастным, но брови сведены в тонкую линию концентрации.

Чонгук стоял на пороге, не в силах переступить его. Его взгляд был прикован к фотографии. К улыбающемуся лицу отца. Казалось, тот смотрел прямо на него с немым вопросом: «И что ты теперь сделаешь, сын? Будешь следовать своей праведности? Или поймешь, наконец, как устроен мир?»

— Предварительно — остановка сердца, — монотонно доложил Юнги через несколько минут. — Инъекция. Состав… похож на коктейль из психотропных препаратов и релаксанта в высокой дозе. Вызвал паралич и сердечный приступ. Быстро. Безболезненно. Никаких следов борьбы. Как и раньше — доступ был, жертва была под воздействием.

— Улики? — спросил Хосок, осматривая комнату.

— Минимум. Перчатки, скорее всего. Шприц унесен. — Юнги поднял фотографию в защитном пакете. — Отпечатки на рамке… старые, смазанные. Вероятно, взята из вещей жертвы. Он все подготовил.

Чимин, оставшийся внизу в машине с оборудованием, вышел на связь: «Ребята, тут… началось. Пост Драматурга. И… не только. Новости уже разносят. С фотографией. И с упоминанием… семьи Чон.»

Чонгук закрыл глаза. Вот оно. Публичная казнь. Не только физическая жертва. Репутационная. Его отец. Его семья. Его собственная карьера и моральный авторитет. Все это теперь было выставлено на всеобщее обозрение, облито грязью и связанно с трупом коррумпированного полицейского.

— Нам нужно возвращаться, — тихо сказала Джули, положив руку ему на плечо. — Здесь делать больше нечего. Нужно думать, как реагировать.

Он кивнул, не открывая глаз. Думать. Как реагировать. Как защитить отца? Но как защитить того, кто, возможно, действительно виновен? Как продолжать вести расследование, когда твоя собственная семья оказалась частью той самой «болезни»? И как смотреть в глаза своей команде, зная, что их лидер — сын человека, который мог купить себе «правосудие»?

Обратная дорога в склад прошла в полной, давящей тишине. Чонгук сидел на заднем сиденье машины Хосока и смотрел в окно на мелькающие в дожде огни. Он чувствовал себя пустым. Как будто кто-то вынул из него стержень, на котором держалась вся его жизнь. Его идеализм, его вера в закон, его гордость за то, что он — не как отец, что он честен… все это рассыпалось в прах. Он был не чистым рыцарем. Он был сыном человека, который играл по грязным правилам. И эта грязь, возможно, косвенно оплатила его образование, его карьеру, ту самую неприступную крепость его принципов.

Вернувшись в склад, они застали Мэгги в слезах. Она сидела перед монитором, на котором в нескольких окнах шли новостные передачи. Обсуждение, спекуляции, возмущение. Имя «Чон Докхён» и «Чон Чонгук» уже звучало в одном ряду. «Яблоко от яблони?», «Может ли сын коррупционера ловить коррупционеров?», «Новая жертва Режиссера вскрывает старые грехи элиты».

Тэхён стоял у стены, его лицо было непроницаемым, но в глазах бушевала буря. Он смотрел на Чонгука, когда тот вошел, и в его взгляде было что-то новое — не анализ, не холодное понимание. Была ярость. Ярость от того, что Режиссер сделал. Не за систему. За человека. За того единственного человека в этой комнате, который, несмотря на всю свою непробиваемую праведность, оказался для него… важным.

— Чимин, — сказал Чонгук, его голос звучал чужим, механическим. — Отправь официальный запрос в архив. Дело об оправдании Ый Гихвана. Все материалы. Лично мне. — Он обвел взглядом остальных. — Все. Всем отдохнуть. На сегодня хватит. Я… мне нужно разобраться.

Он не сказал «подумать». Сказал «разобраться». И все поняли, что это значит. Он собирался копать в своем прошлом. В прошлом своей семьи. И никто не знал, что он там найдет, и выдержит ли это найденное его хрупкая, уже давшая трещины вера.

Люди молча разошлись. Юнги ушел в лабораторию, Чимин остался у мониторов, но его плечи были ссутулены. Хосок и Джули ушли, обнявшись, их тихая взаимная поддержка сейчас казалась Чонгуку одновременно укором и чем-то невероятно далеким, недостижимым.

Тэхён не ушел. Он остался стоять у стены, наблюдая, как Чонгук проходит в свой маленький кабинет и закрывает дверь.

В кабинете Чонгук сел за стол, уставился в пустой монитор и попытался дышать. Не получалось. Воздух казался густым, как сироп. Он достал телефон. Посмотрел на контакт «Отец». Палец замер над экраном. Что он спросит? «Папа, это правда? Ты купил оправдание полицейскому?» И что он услышит в ответ? Оправдания? Гнев? Молчание?

Он положил телефон. Он не мог. Еще не мог.

Вместо этого он открыл ноутбук и начал рыться в собственных старых файлах, в воспоминаниях. Он пытался вспомнить те годы — пятнадцать лет назад. Ему было тринадцать. Он был поглощен школой, спортом, мечтами стать… кем? Полицейским? Прокурором? Тогда это было смутное желание «быть справедливым». Он почти не интересовался бизнесом отца. Помнил только, что у отца были проблемы — какой-то скандал с партнером, сын которого попал в аварию. Отец тогда много времени проводил в офисе, был мрачным. Потом все как-то улеглось. Компания не пострадала. Он, Чонгук, даже не вникал. Почему он не вник? Потому что был ребенком? Или потому что инстинктивно не хотел знать?

А потом, через несколько лет, когда он уже учился на юриста, был еще один эпизод. К отцу приходил какой-то мужчина, нервный, несчастный на вид. Они разговаривали в кабинете за закрытой дверью. Чонгук, проходя мимо, слышал обрывки: «…должен был… молчать… теперь они грозятся…» Отец ответил что-то резкое, неразборчивое, потом: «…договорились. Ты получил свое. Не появляйся здесь больше.» Чонгук тогда спросил, кто это был. Отец отмахнулся: «Бывший сотрудник. Нытик. Не твое дело.»

Бывший сотрудник. Ый Гихван?

Чонгук сжал голову руками. Это было невыносимо. Каждая крупица памяти, каждый полузабытый эпизод теперь обретал новый, ужасающий смысл. Его отец не просто «делал бизнес». Он жил в том самом сером мире, где правосудие было товаром, а люди — разменной монетой. И Чонгук, его сын, построил свою жизнь на отрицании этого мира, даже не осознавая, что фундамент его собственной неприступной крепости мог быть полит той самой грязью.

Он сидел так, может быть, час, может быть, два. Время потеряло смысл. Потом в дверь постучали. Сначала тихо, потом настойчивее.

— Войдите, — прохрипел он.

Вошел Тэхён. Он закрыл дверь за собой и прислонился к ней, скрестив руки на груди. Его пустой взгляд был прикован к Чонгуку.

— Что? — спросил Чонгук, не в силах поднять голову.

— Ты собираешься развалиться, — констатировал Тэхён. Его голос был ровным, без эмоций. — Это то, чего он хочет. Он ударил не по твоему отцу. Он ударил по тебе. По твоей вере в то, что ты — не он. Что ты чище. Лучше. Теперь эта вера под вопросом. И ты сидишь здесь и гниешь изнутри, вместо того чтобы действовать.

— Что я могу сделать? — вырвалось у Чонгука, и в его голосе прозвучала настоящая, детская беспомощность. — Проверить своего отца? Арестовать его? Или закрыть глаза и продолжать, как будто ничего не было? Какое из этих действий делает меня «чистым», Тэхён? Скажи!

— Никакое, — просто ответил Тэхён. — Чистоты не существует. Никто не чист. Я не чист. Ты не чист. Твой отец — не чист. Режиссер — не чист. Мы все в этой грязи по уши. Разница лишь в том, признаем мы это или нет, и что мы с этим делаем.

Он сделал шаг вперед.

— Он хочет, чтобы ты застрял в этом. В самоедстве. В сомнениях. Чтобы ты перестал быть лидером. Чтобы группа развалилась, потому что ее столп дал трещину. Не позволяй ему.

— Как?! — почти крикнул Чонгук, вскакивая. — Как не позволить, когда он, возможно, прав! Когда мой отец… когда я…

— Ты — не твой отец, — резко перебил Тэхён. Его пустые глаза вспыхнули. — Ты — прокурор Чон Чонгук. Ты собрал это сборище уродцев. Ты веришь в закон, даже если знаешь, что он кривой. Ты идеалист-идиот, но именно поэтому за тобой идут. Потому что в этом дерьмовом мире кто-то еще должен верить в сказки. И если ты перестанешь верить, то что останется нам? Циникам вроде меня? Ублюдкам вроде Режиссера?

Он говорил с такой нехарактерной для него страстью, что Чонгук отшатнулся.

— Ты… защищаешь мою веру?

— Я защищаю единственный источник света в этой чертовой пещере, — мрачно сказал Тэхён. — Да, он тусклый, да, он мигает. Но он есть. И если он погаснет, мы все останемся в темноте. С ним.

Чонгук смотрел на него, и в груди что-то дрогнуло. Не исцелилось, не стало легче. Но появилась точка опоры. Не в законе. Не в справедливости. В этом странном, поврежденном человеке, который, казалось, ненавидел все и вся, но который сейчас стоял перед ним и требовал, чтобы он не сдавался. Потому что его вера, его «сказка» была кому-то нужна. Была им нужна.

— Что мне делать? — снова спросил Чонгук, но теперь в его голосе была не беспомощность, а просьба о совете.

— Сначала — разберись с фактами, — сказал Тэхён, возвращаясь к своей обычной, аналитической манере. — Получи дело. Узнай правду. Всю. Какую бы горькую она ни была. Потом реши, что с ней делать. Но делай это как прокурор. Не как сын. А потом… потом мы поймаем этого ублюдка. И тогда, может быть, ты сможешь разобраться и со своим отцом. В рамках того самого закона, в который ты веришь.

Это был путь. Тяжелый, мучительный, но путь. Не бегство в саморазрушение. Не слепое отрицание. Расследование. Правда. Как бы она ни была ужасна.

Чонгук глубоко вдохнул. Воздух все еще казался густым, но он смог его вдохнуть.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Тэхён кивнул, отвернулся и направился к двери. На пороге он остановился.

— И, Чонгук? Не звони отцу. Не сейчас. Сначала собери улики. Против него. Или в его защиту. Но собери факты. Эмоции… они подождут.

Он вышел, оставив Чонгука одного, но уже не в пустоте отчаяния, а в тишине тяжелого, болезненного решения. Он снова посмотрел на телефон. Не стал звонить. Вместо этого он открыл почту и написал официальный, сухой запрос в архив суда и прокуратуры на дело № 309 и имя Ый Гихван. Копию — начальнику своего отдела с пометкой «в рамках расследования дела «Режиссер». Пусть все видят. Пусть знают, что он не будет покрывать. Даже если это убьет его.

Это было первое действие. Страшное, но необходимое. И делая его, он чувствовал, как трещина в его душе не затягивается, но ее края перестают кровоточить. Они просто… были. Как шрам на лице. Как память. Как часть того, кто он есть.

Он вышел из кабинета. В главном зале было тихо. Чимин дремал, положив голову на клавиатуру. Юнги, кажется, ушел. Хосока и Джули не было. Мэгги спала, свернувшись калачиком на своем кресле-мешке. Тэхён сидел у окна, глядя в дождь, его профиль был резким и хрупким на фоне серого света.

Чонгук подошел к кофемашине, сделал два эспрессо. Поднес одну чашку к Тэхёну. Тот взял, не глядя, кивнул. Они стояли так молча, пили горький кофе и смотрели, как дождь заливает город — город, где только что была принесена еще одна жертва. Жертва агнца. И жертва веры одного человека.

Но вера, как оказалось, была крепче, чем он думал. Ее нельзя было убить одним ударом. Ее можно было лишь ранить. И рана заставляла идти дальше, не потому что стало легче, а потому что остановиться означало дать победить тьме.

А в темноте за окном, в струях дождя, уже готовился финальный акт. И они, раненые, но не сломленные, должны были встретить его вместе.