Эпизод 4: Близость (1/2)

Архивные дела пришли утром следующего дня. Не электронно — бумажная пыль веков, запах старой бумаги и официального равнодушия. Курьер из прокуратуры принес увесистую папку, бросил ее на стол Чонгука с небрежным «по вашему запросу, прокурор» и удалился, даже не взглянув в лицо человеку, чье имя уже трепали в новостях.

Чонгук сидел перед папкой, как перед разоренной могилой. Его руки лежали на столешнице, ладонями вниз, неподвижно. Он боялся прикоснуться. Боялся той правды, что лежала внутри, аккуратно подшитая, пронумерованная, законсервированная в канцелярских формулировках. Правды о его отце. О себе.

За дверью кабинета гудела жизнь — вернее, ее концентрат, напряженный и тихий. Слышался стук клавиш Чимина, сдержанный голос Джули, что-то объясняющей Хосоку, шаги Юнги. Они работали. Искали зацепки к «финальному акту», анализировали символы с фотографии, строили теории. Они делали свое дело, пока их лидер сидел в параличе перед свидетельством своего падения.

Он вздохнул, глубоко, до боли в груди, и открыл папку.

Первые страницы — стандартные: протоколы, показания свидетелей ДТП. Пьяный за рулем дорогой иномарки, сбивший насмерть молодую женщину на пешеходном переходе. Водитель — Чхве Минсок, двадцати двух лет, сын делового партнера отца Чонгука по какому-то старому проекту. Не прямой родственник, но «почти семья». Дальше — следствие. Нарушения. Пропажа ключевой видеозаписи с камеры наблюдения. Неявка одного из свидетелей. Сомнительное заключение эксперта о скорости. И фигура сержанта Ый Гихвана, первого прибывшего на место, составившего первоначальный протокол… который потом «уточнялся» и «дополнялся» под давлением свыше.

Чонгук читал, и слова плясали перед глазами. Он видел не чернила на бумаге, а живых людей. Молодую женщину, чья жизнь оборвалась в одну секунду. Ее семью. Испуганного, пьяного мальчишку за рулем. И своего отца… каким он был тогда? Не тем седовласым стариком, каким помнил его Чонгук, а мужчиной в расцвете сил, жестоким и решительным, когда дело касалось защиты своей империи и своих людей.

Дальше шли служебные записки, докладные. Давление на следствие. Намеки на «нецелесообразность» углубления. А потом — дело против самого Ый Гихвана. Обвинение во взятке и фальсификации. Якобы он подделал протокол, чтобы смягчить вину водителя, и получил за это деньги. Доказательства? Свидетельские показания… двух других полицейских, которые потом оба получили переводы в более престижные участки. Банковские переводы на счет родственника Ый Гихвана… из офшорной компании, которая, как выяснилось позже в примечании другим почерком, «имела непрямые связи с холдингом Чон Докхёна».

И итог: суд. Оправдание Ый Гихвана за недостаточностью улик. Судья… тот самый Пак Чжонхван, которого убил Режиссер во втором эпизоде. Круг замыкался с леденящей, математической точностью.

Чонгук откинулся на спинку стула, закрыл глаза. В голове стоял гул. Это было хуже, чем он мог представить. Это был не просто «компромисс», не «договоренность». Это была система. Отлаженная машина по перемалыванию правосудия в интересах денег и связей. Его отец не просто «помог» партнеру. Он организовал прикрытие. Купил полицейских, купил, вероятно, эксперта, и, возможно, даже купил молчание судьи Пак. А Ый Гихван… он был мелкой пешкой. Его сделали козлом отпущения, а когда это не сработало, просто выкинули за борт, предварительно заплатив за его молчание. И этот человек прожил остаток жизни в нищете и саморазрушении, неся на себе груз чужого греха.

И все это время Чонгук, его сын, строил свою карьеру на вере в то, что закон — это неприкосновенный храм. Храм, который его отец… использовал как подсобку.

Он чувствовал тошноту. Не физическую, а экзистенциальную. Все, что он делал, все его принципы, его гордость за то, что он «не такой», — все это оказалось огромной, жалкой ложью. Он был продуктом этой системы. Его образование, его связи (которые он так презирал, но которые, безусловно, помогали), сама его возможность быть здесь, руководить группой, — все это выросло из той самой грязи.

В дверь постучали.

— Войдите, — прошептал он, не открывая глаз.

Вошел Тэхён. Он видел папку на столе, видел лицо Чонгука, и все понял без слов.

— Плохо? — спросил он просто.

— Хуже, чем можно было представить, — хрипло ответил Чонгук. Он открыл глаза. — Это не единичный случай. Это… система. В которой мой отец был не клиентом, а архитектором. Он не купил оправдание. Он купил следствие. Суд. Все.

Тэхён молча кивнул. Он подошел, взял со стола верхний лист, пробежал глазами. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках губ залегла тень отвращения — не к отцу Чонгука, а к самому механизму, который он так хорошо понимал.

— И что ты будешь делать?

— Что я должен делать? — с горькой иронией переспросил Чонгук. — Как прокурор? Возбудить дело. Против своего отца. Против, возможно, еще живых участников. Обрушить то, что он строил. Разрушить свою семью. — Он горько усмехнулся. — А как сын? Закрыть папку. Сказать, что это прошлое. Что Режиссер манипулирует. Продолжать жить в своей удобной лжи.

— Ты не сможешь сделать ни того, ни другого, — констатировал Тэхён, откладывая лист. — Потому что ты — и прокурор, и сын. И это разорвет тебя надвое.

— Спасибо за диагноз, доктор, — с сарказмом выдохнул Чонгук. — А лекарство есть?

— Нет, — честно сказал Тэхён. — Есть только выбор. И последствия. Но выбирать нужно, исходя не из чувства вины или долга. А из того, кто ты есть. Ты хочешь быть прокурором, который покрывает преступления своей семьи? Или сыном, который предает отца во имя абстрактной справедливости?

— Она не абстрактная! — вспылил Чонгук, вскакивая. — Там была мертвая женщина! И сломанная жизнь Ый Гихвана! Это конкретные люди!

— И твой отец — конкретный человек, — холодно парировал Тэхён. — Со своими мотивами, страхами, оправданиями. Для него это была защита «своих». Бизнеса. Репутации. Ты считаешь это злом. Возможно. Но в его картине мира — это необходимость. Кто ты такой, чтобы судить?

— Прокурор! — выкрикнул Чонгук. — Я прокурор, черт возьми! Это моя работа — судить!

— Тогда суди, — бросил ему в лицо Тэхён. — Но будь готов к тому, что твой приговор убьет часть тебя самого. Ту часть, которая все еще любит отца. Ту часть, которая хочет, чтобы он гордился тобой.

Эти слова попали в самую точку. Чонгук замер, сжав кулаки. Да, эта часть в нем была. Спрятанная глубоко, заваленная принципами и обидой, но живая. Он хотел, чтобы отец увидел, что он, Чонгук, добился всего сам, без его грязных денег. Хотел доказать, что его путь — правильный. А теперь оказывалось, что его путь был возможен только потому, что отец расчищал дорогу грязными методами? Или… нет. Он учился, сдавал экзамены, работал по ночам. Он не брал взяток, не покрывал преступлений. Он был чист в своих действиях. Но был ли чист фон, на котором эти действия происходили?

Голова раскалывалась.

— Мне нужен воздух, — прохрипел он и, обойдя Тэхёна, вышел из кабинета, прошел через главный зал, не глядя на удивленные лица остальных, и выскочил на улицу.

Дождь кончился, но небо было затянуто тяжелыми, свинцовыми тучами. Воздух пах сыростью и городской грязью. Чонгук зашагал прочь от склада, куда глаза глядят. Он шел быстро, почти бежал, пытаясь физическим усилием заглушить хаос в голове. Но мысли настигали его, как стая голодных псов.

Он вспоминал отца, который учил его ездить на велосипеде. Крепкие, уверенные руки, державшие седло. «Смотри вперед, сын. Не оглядывайся. Баланс — это все». Баланс. Между чем и чем? Между честью и выгодой? Между законом и семьей?

Он дошел до маленького сквера, такого же унылого и заброшенного, как и все вокруг. Сел на мокрую скамейку, опустил голову в ладони. Что делать? Что, черт возьми, делать?

Звонок телефона вырвал его из оцепенения. Незнакомый номер. Чонгук машинально ответил.

— Алло?

— Прокурор Чон? — тихий, нервный голос мужчины. — Вам… вам нужно поговорить с одним человеком. Он знает кое-что о том, кто такой Режиссер. О его планах. Но он боится. Он будет говорить только при условии полного иммунитета и защиты по программе свидетелей.

Чонгук насторожился.

— Кто вы? Откуда у вас этот номер?

— Неважно. Человек… он был на периферии. Помогал с кое-какими… техническими вопросами. Для Режиссера. Он испугался после вчерашнего. После того, как та история с вашим отцом всплыла. Он думает, что следующий на очереди — он. Он хочет сдать Режиссера в обмен на свою шкуру.

Сердце Чонгука заколотилось. Это могло быть все. Ключ. Возможность предотвратить финальный акт, поймать Режиссера, закончить этот кошмар.

— Что он знает? — быстро спросил он.

— Место. Время. И личность. Но он не скажет по телефону. Только личная встреча. Сегодня. В 23:00. На старом заводе в районе Куро. Один. Только вы. Никакой полиции, никакой вашей группы. Он их боится. Боится утечек. Он видел, как Режиссер вас всех раскусил.

— Это безумие, — автоматически сказал Чонгук. — Это ловушка.

— Возможно, — согласился голос. — Но это единственный шанс. У вас есть два часа, чтобы решить. Он будет ждать до полуночи. Потом исчезнет. И ваш Режиссер устроит свой финальный акт, и вы все станете его звездами. Или трупами. Ваш выбор.

Связь прервалась.

Чонгук сидел, сжимая телефон в потной ладони. Ловушка. Конечно, ловушка. Но… а если нет? Если это правда? Если этот человек действительно знает что-то, что может спасти их всех? Они были в тупике. Часы тикали. У них не было ни одной реальной зацепки на «финальный акт». Этот звонок… это мог быть единственный шанс.

Он вскочил и почти бегом вернулся в склад. Все были на местах, работали, но атмосфера была гнетущей. Новости о его отце висели в воздухе невысказанным вопросом.

— Мне нужно поговорить со всеми, — сказал Чонгук, и его голос прозвучал резко в тишине.

Они собрались у центрального стола. Чонгук коротко изложил суть звонка.

— Это ловушка, — немедленно сказал Хосок, его лицо стало жестким. — Классическая замануха. Он выманит тебя одного и либо убьет, либо похитит. Никакой информатор не станет звонить лично тебе, рискуя быть отслеженным. И требование прийти одному — это приглашение на убой.

— Но что если это правда? — возразил Чонгук. Внутри него боролись два начала: рациональный прокурор, знающий протокол, и отчаявшийся человек, готовый ухватиться за любую соломинку, чтобы искупить вину семьи, чтобы хоть что-то сделать правильно. — У нас нет времени! Неделя почти кончилась! Если этот человек знает хоть что-то…

— Тогда мы организуем скрытое наблюдение и задержание, — сказала Джули. — Мы пошлем Хосока с группой, они будут на месте за час до встречи, оборудуют периметр, возьмут и информатора, и любого, кто придет.

— Он сказал — только я. Иначе он не появится, — настаивал Чонгук. — Он боится утечек. И он… возможно, прав. После того, как Режиссер вскрыл историю моего отца… кто знает, на кого еще у него компромат? Может, он боится, что в группе есть еще чьи-то секреты.

Он не смотрел ни на кого, но его слова повисли тяжелым обвинением.

— Чонгук, это безрассудство, — спокойно, но твердо сказал Юнги. — Мы не можем рисковать тобой на основании одного анонимного звонка.

— Я лидер этой группы, и я принимаю решение! — рявкнул Чонгук, и его голос сорвался от напряжения. — Я не могу сидеть сложа руки, пока он готовит очередную бойню! Если есть хоть один шанс…

— Шанс на что? На героическую смерть? — раздался тихий, но леденящий голос.