Эпизод 4: Ход (1/2)
Следующие сорок восемь часов стали временем предельной концентрации и выверенного напряжения. Группа «Хаос» работала как часовой механизм, каждый винтик которого знал свою задачу и доверял другим.
Заявление, составленное Чимином, вышло под официальной эгидой прокуратуры. Оно было настолько сухим и бюрократическим, что почти сразу же было высмеяно в сети. Но это было и целью — лишить Режиссера эффектного противостояния. Они не вступали в его нарратив. Они делали вид, что его не существует.
Тем временем, под покровом этой скучной официальщины, кипела настоящая работа. Хосок, получив санкцию на скрытые действия, проник в дом Ли Донхёна под видом работника телекоммуникационной компании, проверяющего линию. Пока старый прокурор ворчал в гостиной, Хосок и два приданных ему техника (на самом деле агенты из доверенного подразделения) установили микроскопические камеры в каждой комнате, датчики движения на окнах и дверях, прослушивающие устройства. Дом превратился в ловушку.
Чимин и Мэгги углубились в анализ поста Драматурга. Они искали цифровые отпечатки, стилистические маркеры, любые зацепки, которые могли бы вести к автору. Результаты были скудными: автор использовал сложные методы шифрования и анонимизации, но его стиль письма выдавал высокообразованного человека, вероятно, с гуманитарным или юридическим образованием. Мэгги заметила любопытную деталь: в тексте было несколько редких иероглифов (ханча), которые чаще использовались в юридических документах середины XX века. «Он старше, чем мы думали? Или просто любит архаику?»
Юнги, не находя новых физических улик, сосредоточился на анализе материалов с предыдущих мест преступлений, пытаясь найти хоть какой-то повторяющийся, уникальный след — тип пыли, волокна, химический состав чего угодно. Он работал молча, но теперь его молчание не было отстраненным. Оно было наполнено сосредоточенной яростью ученого, которого публично назвали «Голосом Мертвых». Он был полон решимости заставить мертвых заговорить так, чтобы это привело к живому.
Джули взяла на себя роль центра связи и психологического щита. Она фильтровала входящую информацию, ограждая группу от самого ядовитого троллинга и угроз, которые теперь приходили пачками. Она же следила за состоянием каждого, незаметно подсовывая Хосоку бутерброды, когда тот забывал поесть, наливая Чимину успокоительный чай, когда у того начинали дрожать от напряжения руки. Ее отношения с Хосоком, ставшие теперь явными, были не демонстративными, а естественными. Утром она поправляла воротник его рубашки. Он приносил ей кофе именно так, как она любила. Эти маленькие, тихие жесты стали для всех остальных чем-то вроде якоря — напоминанием, что даже в этом аду есть место чему-то человеческому, нормальному.
Тэхён и Чонгук работали в тесной связке. Тэхён строил и постоянно корректировал психологический и логический профиль Режиссера, основываясь на новых данных. Чонгук превращал эти абстрактные построения в конкретные оперативные решения. Их диалог стал краток и точен.
— Он не нападет на дом при явном наблюдении. Он любит зрителей, но не любит свидетелей, — говорил Тэхён.
— Значит, он попытается выманить Ли Донхёна или нейтрализовать наблюдение, — заключал Чонгук и отдавал приказ Хосоку быть готовым к нестандартному сценарию.
— Его следующее послание будет адресовано не нам, а «зрителям». Он будет отчитываться о нашем «прогрессе», — предполагал Тэхён.
— Тогда мы должны быть готовы к новой волне хейта после нашего «бездействия», — говорила Джули, подключаясь к разговору.
И они ждали. Напряжение росло с каждым часом. Время, данное им, беспощадно утекало.
На второй вечер, ближе к полуночи, когда смена у дома Ли Донхёна сменилась, Чимин получил алерт. Не с камер наблюдения. С одного из темных форумов, где обитали хакеры и киберпреступники. Всплыл зашифрованный файл. Чимин, сломав шифр (оказавшийся на удивление простым), обнаружил внутри… чертежи. Детальные схемы системы водоснабжения района Сочхо, где жил Ли Донхён. И маршруты патрульных машин местного отделения полиции.
И… расписание визитов социального работника, который раз в неделю навещал старика Донхёна, страдавшего легкой формой деменции.
— Он планирует не проникновение, — прошептал Чимин, собирая всех у своего монитора. — Он планирует… изоляцию. И что-то с водой.
— Отравление водопровода? — мрачно спросил Юнги. — Маловероятно и слишком масштабно.
— Нет, — сказал Тэхён, изучая схемы. Его глаза сузились. — Сад. Он поливает розы. Система автоматического полива подключена к домашнему водопроводу. Что если… что если он не хочет убивать его? Он хочет… уничтожить его сад. То, что символизирует его тихую, спокойную, «ничего-не-видевшую» жизнь. Залить ядом землю, на которой растут его розы. Чтобы они сгнили на корню. Чтобы он каждый день видел последствия своего бездействия — в виде мертвых, почерневших кустов.
Это было настолько изощренно, символично и… мелко, что на секунду всех повергло в ступор. Не убийство. Вандализм. Но вандализм с глубоким смыслом.
— Когда приходит социальный работник? — быстро спросил Чонгук.
— Завтра утром, в десять, — ответил Чимин.
— Значит, удар будет завтра утром, когда Ли Донхён будет внутри с соцработником, отвлечен, — сказал Хосок. — А полиция будет занята на ложном вызове где-то в другом конце района. И водопровод… он может быть отключен или загрязнен.
— Мы меняем план, — сказал Чонгук. — Хосок, ты и твоя группа — внутри дома. Не скрываетесь. Вы — «гости» или «ремонтники». Не даем ему проникнуть на участок. Чимин, взламывай расписание полиции, вноси ложные данные, чтобы их патрули не отозвали. Юнги, готовь набор для экстренного анализа воды и почвы. Джули, готовься к общению с соцработником и, если что, с прессой. Мэгги, следи за сетью, жди нового послания. Тэхён — со мной. Мы поедем и будем наблюдать снаружи, на дальней точке.
План был рискованным. Они раскрывали свое присутствие. Но это был единственный способ предотвратить акт, который, хотя и не был убийством, стал бы новой, изощренной победой Режиссера и окончательно уничтожил бы их шансы.
Ночь прошла в последних приготовлениях. Никто не спал. В четыре утра Хосок и его люди уже были в доме, представившись Ли Донхёну (которого разбудили) сотрудниками службы безопасности прокуратуры, получившими сведения о возможной краже. Старик был раздражен и напуган, но его жена, более прагматичная, уговорила его сотрудничать.
Утро наступило серое, дождливое. Чонгук и Тэхён сидели в неприметном фургоне в двух кварталах от дома, наблюдая на мониторах за происходящим внутри через скрытые камеры. Ли Донхён нервно пил чай в гостиной. Хосок стоял у окна, наблюдая за садом. Дождь стучал по крыше фургона.
Ровно в 9:55 к дому подъехала машина социального работника. Молодая женщина с зонтом вышла и направилась к входу. В этот момент на пульте у Чимина, который оставался на складе, замигали предупреждения: на пульт местного полицейского участка поступили три анонимных звонка о драке со стрельбой в противоположном конце района. Два патруля, как и было предсказано, рванули на вызов.
— Он начал, — тихо сказал Тэхён, глядя на экран с видом на задний двор. — Смотрите.
На кадрах с уличной камеры они увидели фигуру в темном водонепроницаемом костюме и с капюшоном. Он появился из переулка, держа в руках не пистолет, а небольшой цилиндр, похожий на термос. Он быстро подошел к внешнему краю участка, к небольшому техническому люку — узлу подключения домашнего водопровода к городской сети.
— Он хочет ввести яд прямо в систему полива, — сказал Юнги по рации, его голос был спокоен. — Скорее всего, быстроразлагающийся токсин, который убьет растения, но не будет очевиден в воде при последующей проверке.
— Хосок, — приказал Чонгук по рации. — Он у заднего забора. Берите.
Хосок и два его человека выскочили из дома через заднюю дверь. Фигура у люка их заметила, бросила цилиндр в сторону и рванула прочь, перепрыгнув через невысокий забор.
— Надо перекрыть дорогу, — бросил Чонгук, и фургон рванул с места, объезжая квартал, чтобы отрезать путь к отступлению.
Погоня была короткой. Беглец был быстр и знал дворы, но Хосок и его люди были профессионалами. Они настигли его в соседнем парке, повалили на землю. Чонгук и Тэхён подъехали через минуту.
Это был не Режиссер. Это был молодой парень, лет двадцати пяти, испуганный, с дикими глазами. У него не было татуировки на запястье. В карманах нашли только деньги и одноразовый телефон.
— Кто ты? — рычал Хосок, прижимая его к земле.