Один раз весенний ветер — и старые дела как дым (1/2)
Путь до усадьбы Шэнь на этот раз был быстрым, но таким же торжественным. Его встречали как воплощенное божество, несущее милости. Во внутреннем дворе выстроилась вся семья и многочисленная родня. Шэнь Лань вышел из паланкина, и его лицо вновь озарила та самая, безупречная улыбка благоволения.
— Матушка! Отец! — воскликнул он, позволяя матери обнять себя, чувствуя, как её новые, тяжёлые украшения впиваются ему в кожу. — Как я рад вас видеть! Его Величество, движимый заботой, велел осыпать вас новыми дарами, дабы отвлечь моё сердце от печали разлуки.
Он сделал широкий, щедрый жест в сторону слуг, которые начали выносить из повозок огромные сундуки. Один за другим они открывались во внутреннем зале под восхищённые ахи.
— Вот шёлк с южных мануфактур, матушка, цвета рассвета над океаном, — говорил он, разворачивая ткань.
— А это для сестёр — украшения новой столичной работы, — он протягивал счастливым девушкам шкатулки.
.
— И книги, отец, редчайшие трактаты, — он указал на тюки со свитками и отдал приказания слугам. — Остальное отнесите в мои покои. Там ещё немало даров, не стоит тащить всё разом.
Он сыпал любезностями, одаривал каждого, от самой знатной тётушки до последнего племянника, мелкой, но дорогой безделушкой. Воздух был густ от запаха дорогих тканей, сладких благовоний, и всеобщего ликования. Они видели только щедрость и милость, исходящие от трона. Они не видели, как за блеском его глаз скрывается отсчёт времени, как его пальцы, раздавая подарки, помнят вес перстня на груди, как каждое его слово о «милости императора» — это знаки, за которыми скрывается подготовка к великому предательству и дерзкому бегству.
Пир в честь его приезда был шумным, почти до самой ночи. Шэнь Лань сидел во главе стола, сияя той же благосклонной улыбкой, впитывая восхищённые взгляды родни и залпы льстивых приветствий.
Когда основное веселье пошло на спад, он повернулся к отцу, сидевшему справа от него, и его голос приобрёл лёгкий, задумчивый оттенок.
— Отец, мне пришла в голову мысль, — начал он, играя краем гу. — Его Величество, вернувшись из похода, будет утомлён. Что может быть лучше для восстановления сил, чем свежее, благородное мясо, добытое в наших лесах? Я хочу преподнести ему в дар тушу оленя — не простого, а отборного, благородного зверя.
Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание отца, жаждущего любой возможности выслужиться перед троном.
— Поэтому распорядись, чтобы все охотники из нашего хозяйства были готовы выйти завтра с вечера. Пусть идут в глухие чащи, к солончакам у дальних озёр. Им нужно добыть зверя к рассвету послезавтра, чтобы к моему отъезду мясо было свежим, но уже должным образом очищенным и подготовленным. Это будет личный подарок от нашей семьи Императору.
Приказ звучал разумно и льстиво. Охота в ночное время? Конечно, это сложнее, но разве можно жалеть усилий для Сына Неба? Отец тут же закивал, сияя от гордости, и немедленно отдал распоряжения управляющему. Шэнь Лань мысленно отметил: охотничий домик в лесу, где он приметил повозки и снаряжение, к вечеру следующего дня опустеет. Именно то, что нужно!
Когда пир окончательно стих, а гости разошлись, Шэнь Лань, сделав вид, что страдает от мигрени после долгой дороги и шумной встречи, удалился в свои покои. Он велел не беспокоить его до утра.
Как только дверь закрылась, с него спала маска усталого богатого господина. В его движениях появилась нервная, хищная энергия. Он не пошёл к демону — не сейчас. Сейчас ему нужны были руки и ясная голова.
Он вытащил сундуки не те, роскошные, что дарил семье, а простые, прочные дорожные сундуки из дуба, обитые железом. В них сложил золото, лекарства, одежду. К этому он добавил то, что вынес сегодня из дворцовой кухни, бурдюки с водой, бульоном, сушеное мясо, хлеб.
Затем Шэнь Лань взял меч. Он был частью его, забытой, отринутой, но еще живой. Руки вспомнили сразу: вес, баланс, холод стали. Он сделал несколько взмахов в темноте — тихо, точно, без лишнего шума.
Далее — разведка. Он не мог рисковать, ведя полумёртвого демона через охраняемый двор. Ему нужен был другой путь. Подземные ходы под резиденцией, построенные на случай осады или мятежа, должны иметь выход к реке, протекавшей в полули от стен.
Облачившись в чёрное, он, как тень, выскользнул из усадьбы и направился к Летней резиденции, но не к главным воротам. Он обошёл её с восточной стороны, к крутому, поросшему ивой берегу реки. И там, почти полностью скрытый свисающими корнями и зарослями папоротника, он нашёл его: низкую, полуразрушенную каменную арку, ведущую в темноту.
Внутри пахло сыростью, плесенью и тиной. Это был не парадный тоннель, а сточный выход, но он вёл внутрь. Сердце Шэнь Ланя учащённо забилось. Он мог вынести Вэнь Синъюня сюда, к реке, и уже отсюда, под прикрытием ночи и густой растительности, погрузить на повозку. Это добавляло риска, но сводило к минимуму шанс быть замеченным на территории резиденции.
Возвратившись в усадьбу на рассвете, промокший и продрогший, но с горящими глазами, он совершил последний ритуал подготовки. Он зажёг в своих покоях благовония — простой, чистый аромат полыни и кедра, чтобы очистить ум. Затем он сел на циновку в позу для медитации, скрестив ноги, положив руки на колени. Но это была не молитва богам или предкам.
Он вынул перстень. В утреннем свете, пробивавшемся сквозь резное окно, камень с алой искрой внутри казался живым существом. Шэнь Лань сжал его в ладони, прижал к груди, там, где билось его собственное сердце.
И начал молиться.
Не богам. Не Небу. Не императору.
Он молился демону в темнице.
— Вэнь Синъюнь… Я иду. Ещё одна ночь. Держись. Я заберу тебя. Я верну тебе сердце. Я отдам тебе своё, если нужно. Только доживи.
Слёзы катились по щекам, но он не шевелился.
Он сидел так долго, пока первый луч солнца не лёг золотой полосой на пол. Благовония догорали.
***
Повозка, грубая и неприметная, была спрятана в чаще молодого кедраника. Уголёк стоял смирно, лишь изредка позвякивая уздой, будто чувствуя нервную дрожь хозяина. Шэнь Лань в последний раз проверил скарб: сундуки с золотом и лекарствами, прикрытые сверху сеном, бурдюки с водой, запас еды. Сердце колотилось не от страха, а от лихорадочной, почти болезненной решимости.
Он бежал по знакомому маршруту: к реке, в чёрный зев скрытого выхода. На этот раз путь вглубь казался бесконечным. Он пробирался по пояс в холодной, стоячей воде, спотыкаясь о скользкие камни, чувствуя, как грязь засасывает его ноги. Воздух был густым от запаха тления и сырости, но он уже не замечал этого. Факел он не взял: свет выдаст, бежал на ощупь, по памяти, сердце колотилось так, что заглушало шаги.
Масляная лампа в темнице доживала свой срок — фитиль чадил, его свет уже агонизировал, бросая безумные тени.
То, что он увидел, выжгло ему глаза.
Вэнь Синъюнь висел на стене. Прибит. Толстое охотничье копьё вошло в грудь точно по старой ране-полумесяцу и вышло сзади, пригвоздив тело к камню, как бабочку к дощечке.
Руки демона были закованы в толстые железные браслеты с внутренними шипами, из-под которых сочилась чёрная, вязкая жидкость, и подвешены на цепях так, что его тело, пронзённое, образовало жуткий, разорванный крест. Голова безжизненно упала на грудь, спутанные волосы цвета старого вина слиплись в один сплошной, чёрный от крови и грязи ком. Из раны вокруг древка копья сочилось нечто тёмное, почти чёрное. Оно стекало по животу, по бёдрам, собиралось лужей у босых ног и медленно впитывалось в камень.
— Нет… — вырвалось из губ Шэнь Ланя негромким, сорванным шепотом. — Нет, нет, нет…
Он бросился к копью. Шэнь Лань схватился обеими руками за древко. Оно было холодным и липким. Он потянул. Ничего. Казалось, оно срослось с камнем и плотью в единое целое. Отчаяние придало ему силы, которых он не знал в себе. Он упёрся ногой в стену рядом с телом демона и рванул на себя с хрипом, срывая кожу с ладоней. Раздался ужасный, сочный, хрустящий звук. Копье дрогнуло, потом чуть сдвинулось, выталкивая из раны новую порцию тёмной жидкости. Он рвал снова и снова, слепой от слёз и ярости, не чувствуя боли в руках, не слыша ничего, кроме собственного тяжёлого дыхания и жуткого скрежета металла о камень.
Наконец, с последним, отчаянным рывком, копьё вышло. Тело обмякло, повисло на цепях.
Шэнь Лань поймал его, не дал упасть. Подхватил подмышки, прижал к себе — липкое, почти без веса. Голова демона упала ему на плечо, волосы — слипшиеся, вонючие — легли на щёку.
Теперь цепи. Где взять ключ? Его не было. Его взгляд метнулся по камере и упал на забытый в углу инструмент — тяжёлый,заржавевший лом, которым, должно быть, забивали клинья или колья. Без раздумий он схватил его. Нечеловеческие силы не оставили его. С ожесточённым рыком Шэнь Лань всадил зубило лома в звено цепи у браслета. Металл взвизгнул, заискрил.
Удар, ещё удар, ещё.
Его руки онемели от отдачи, но он не останавливался, пока звено не лопнуло с оглушительным треском. Затем — второй браслет. Каждый удар отдавался эхом в каменном мешке, словно набат, призывающий стражу, но Шэнь Лань уже перестал что-либо бояться, кроме смерти в своих руках.
Когда последняя цепь отпала, он осторожно, как самое хрупкое сокровище, опустил Вэнь Синъюня на относительно чистый участок пола. Демон был холодным, как могильный камень. Ни дыхания, ни пульса. Только огромная, зияющая дыра в груди.
— Синъюнь… Синъюнь, очнись… пожалуйста…
Он целовал холодный лоб, виски, губы — солёные от крови и слёз. Баюкал, как ребёнка, прижимал к груди, чувствуя, как чёрная жижа пропитывает его одежду.
Потом он вспомнил: демоническое ядро.
Дрожащими, окровавленными пальцами он вытащил из-за пазухи перстень. Сжал оправу и выломал камень. Он был тяжёлым и тёплым, почти живым на ощупь.
Не думая, не зная, правильно ли это, он поднёс камень к страшной ране на груди Вэнь Синъюня. Рана была слишком велика, но он решил попытаться. И просто вложил этот сгусток тёмно-алого вещества в кровавую плоть. Просто всунул, как всовывают нож в ножны.
Ничего. Тишина. Только хрип в его собственной груди. Он проиграл. Опоздал.
Шэнь Лань завыл беззвучно, уткнувшись лицом в шею демона.