Рисовать лепёшку, чтобы утолить голод (1/2)

Возвращение во дворец напоминало вход в величественное, залитое золотым светом святилище теней. Каждая крыша, украшенная позолоченным фениксом, каждый ковёр, сотканный из шёлка разных оттенков, каждый покорный поклон евнухов и служанок, застывших вдоль длинных галерей, — всё это для Шэнь Ланя стало частью безмолвного обряда.

Когда его паланкин остановился у ворот внутреннего двора, и занавеску откинула рука главного евнуха, Шэнь Лань увидел императора. Сюань Цзин стоял на верхней ступени лестницы из белого мрамора, облачённый в халат из чёрного бархата, затканного серебряным узором. Его лицо было спокойным, но глаза, тёмные и всевидящие, впивались в Шэнь Ланя, оценивая каждую деталь.

Шэнь Лань заставил своё лицо расцвести. Это была не просто улыбка — это был сияющий, почти детский восторг, который он вытянул из самых глубин памяти, из тех дней, когда иллюзии ещё были живы. Глаза его заблестели фальшивой, но безупречной влагой счастья.

— Ваше величество! — вырвалось у него звонким, переполненным эмоциями голосом, и он, забыв о церемониях, стремительно взбежал по ступеням, чтобы упасть в объятия.

Император поймал его за талию, прижал к себе и поцеловал прямо при всех — долго, глубоко, с тихим стоном, который, казалось, разнёсся эхом по площади.

— Моя драгоценность, — прошептал он в губы, — ты вернулся ещё красивее.

Он чувствовал, как его собственное тело на мгновение деревенеет от отвращения, но тут же смягчается в тщательно отрепетированной нежности.

— Я скучал так, что даже сады материнской усадьбы казались мне пустыми и безликими без твоего взгляда, — прошептал он, и в голосе его дрожала идеально сбалансированная смесь тоски и обожания.

Сюань Цзин уже не спеша обнял его, одна рука легла на поясницу, другая — на затылок, прижимая его ближе.

— Моя судьба вернулась ко мне, — проговорил он тихо, и в его голосе Шэнь Ланю почудилось удовлетворение охотника, нашедшего сбежавшую, но вернувшуюся ручную птицу. — И, кажется, посвежел от деревенского воздуха.

На обеде в их личных покоях Шэнь Лань продолжил спектакль. Он оживлённо, с блеском в глазах, рассказывал о поездке, о здоровье матери, о новых садах, но всё — через призму тоски по дворцу и мужу. Он сам наливал императору вино, сам выбирал для него лучшие кусочки со стола, и когда слуга неловко задел его рукав, он не просто отстранился, а бросил на провинившегося быстрый, осуждающий взгляд, прежде чем снова обратиться к Сюань Цзину с сияющей улыбкой.

— Неуклюжий болван, — мягко процедил император, наблюдая за этой сценой, и в уголке его рта дрогнула тень улыбки. Эта тень была важнее любых слов. Ему нравилось. Нравилась эта новая, уверенная покорность, эта игра в полноправного господина, которая, однако, никогда не пересекала границу и всегда заканчивалась взглядом, ищущим его одобрения.

После обеда они вышли прогуляться по императорскому саду. Шэнь Лань шёл на полшага позади, как и полагалось, но его поза была непринуждённой, почти дерзкой. Он комментировал цветы, вспоминал, какие из них император дарил ему раньше, и вдруг, огибая поворот аллеи, вымощенной гладким, отполированным до блеска камнем, он споткнулся.

Это был изящный спектакль. Он вскрикнул — коротко, больше от неожиданности, чем от боли, — и упал на колени, выставив вперёд руки. Идеально подобранный камень царапнул ладонь там, где уже были свежие, но незаметные царапины от ночного лазания по грубой кладке стены летней резиденции. Теперь они раскрылись и заалели.

— Ай! — его крик на этот раз был полон искренней ярости и шока. Он поднял голову, его прекрасное лицо исказилось гневом, а глаза метнули молнии в сторону группы садовников, застывших в ужасе неподалёку. — Бездарные ослы! Вы что, мостите дорожки для того, чтобы господин сломал шею?! Взгляните! Взгляните на мои руки!

Он вскочил, протянув окровавленные ладони сначала к императору, а потом, демонстративно, к прибежавшим слугам. Свежая кровь эффектно выделялась на фоне его безупречно бледной кожи.

Сюань Цзин наблюдал. Его взгляд скользнул с разгневанного лица супруга на его окровавленные ладони, а затем медленно перешёл на дрожащих садовников. В его глазах не было ни беспокойства, ни гнева. Было любопытство. И глубокая, тёмная удовлетворённость.

— Вы слышали моего супруга? — тихо произнёс император, и его голос прозвучал как приговор. — То что произошло — недопустимо! — Он повернулся к главному евнуху. — Пусть те, кто отвечал за эту дорожку, получат двадцать ударов бамбуковой палкой. На глазах у всех.

Шэнь Лань, всё ещё тяжело дыша, встретился взглядом с императором. В его глазах он прочёл не просто согласие — восторг. Его супруг-император не просто принимал его гнев — он наслаждался им. Наслаждался тем, как его хрупкий, боготворимый идол обрёл голос и показал когти, пусть и в защиту самого себя. Это было новым уровнем обладания. Это доказывало, что Шэнь Лань окончательно вжился в свою роль — роль бесценного сокровища, которое знает свою цену и яростно защищает свой блеск.

Позже, когда ему перевязывали руки в покоях, а император сидел рядом, с лёгкой улыбкой наблюдая за процедурой, Шэнь Лань, сделав вид, что успокоился, поднял глаза, полные новой, наигранной задумчивости.

— Мой повелитель… Эта поездка дала мне время подумать. Когда ты в следующий раз отправишься по государственным делам… можно мне снова навестить матушку? — Он говорил тихо, почти застенчиво, плетя паутину из полуправд. — Тоска в твоё отсутствие здесь, в этих огромных, пустых покоях, съедает меня изнутри. Я начинаю видеть тебя в каждом уголке, и от этого только хуже. А там, в усадьбе… дни пролетают незаметно. Я чувствую себя полезным, нужным — могу показаться народу, присмотреть, не обнаглели ли чиновники на наших землях, пока ты в отъезде… и порадовать мать. Женская красота быстро увядает. Она стареет, и каждый мой визит для неё — праздник. Это… отвлекает. И тоска становится не такой острой.

Он умолк, глядя на императора снизу вверх — взглядом, в котором смешались мольба и новая, только что продемонстрированная уверенность в своём праве просить.

Сюань Цзин молча смотрел на него. Его пальцы барабанили по ручке кресла. Затем он рассмеялся — мягко, снисходительно, и в его глазах светилось то самое одобрение, которого добивался Шэнь Лань.

— Какой же ты мудрый, моя судьба. Ты прав. Пока твоя… чуткая щёлочка не занята императорским стержнем, — он произнёс эти слова с мёдом в голосе, но они упали, как капли стыда в самое сердце, — ты можешь заниматься семейными делами. Да будет так. Я позабочусь, чтобы всё было подготовлено.

Вечером, в опочивальне, эта «забота» обрела свою истинную, удушливую форму. Сюань Цзин, отложив книгу, потянулся и притянул Шэнь Ланя к себе, усадив между своих колен.

— Я безумно скучал, Лань-эр, — прошептал он, а его пальцы уже расстёгивали пояс на тонком шёлковом халате супруга. — Возьми меня в рот. Покажи, как сильно ты тоже скучал.

Шэнь Лань почувствовал, как внутри него всё сжимается в ледяной комок. Перед его глазами немедленно, с болезненной чёткостью, всплыл образ Вэнь Синъюня. Его пересохшие, потрескавшиеся губы. Его липкие от той же субстанции волосы. Его взгляд, полный бездонного стыда.

Ужас хлынул волной. Сначала его затошнило. Он должен был прикоснуться губами к источнику того, что стало орудием пытки для другого.

Но затем, с извращённой быстротой, его травмированный разум нашёл лазейку. Он закрыл глаза, и в темноте за веками уже видел не императора, а демона. Того, чьё ядро бьётся в миге от его губ. Того, к кому он дал клятву.

«Это не он. Это к нему. Я прикасаюсь не к мучителю, а к его жертве. Через него. Это… это как принятие его боли внутрь себя. Скверное, неправильное… но всё же принятие. Через это тело я касаюсь Синъюня с любовью, которой у него не было два года.»