Кровь под нефритовым ложем (2/2)

— Немедленно лекаря! Лучшие мази! Отвары для снятия жара! — завопил управляющий поместьем, и вся усадьба погрузилась в лихорадочную суету.

В его покоях царила атмосфера почти что священнодействия. Придворный лекарь, старик с дрожащими от страха руками, осмотрел незначительные покраснения, бормоча молитвы. Он приготовил мазь на основе алоэ и растительной пудры для охлаждения, ароматный отвар из корней лотоса и хризантемы для «успокоения духа, потревоженного испугом», и ещё одну, более густую мазь из жира барсука и целебных трав для предотвращения рубцов.

Шэнь Лань, полулежа на кушетке, с видом страдающего мученика, выслушал наставления, а затем изящно махнул рукой.

— Оставьте всё здесь. Я сам буду накладывать мази. Не хочу, чтобы чужие руки тревожили меня понапрасну. И… — он сделал паузу, полную уставшего величия, — ужин мне подадут сюда. Что-нибудь лёгкое. Куриный бульон с корнем женьшеня, чтобы восстановить силы после этого… потрясения.

Когда последний слуга удалился, замирая напоследок в поклоне, Шэнь Лань остался один. Маска страдальца мгновенно спала с его лица. Он быстро перевязал ладони чистыми бинтами, скрыв лёгкое покраснение и царапины от ночного лазания по каменной кладке. Затем приступил к осмотру добычи. Мазь с растительной пудрой — идеально для охлаждения воспалённых ран. Густая мазь на жиру — для защиты плохо заживающих язв. Отвар — чтобы снять жар и боль. От каждой он взял понемногу — столько, чтобы хватило для Вэнь Синъюя, но не настолько много, чтобы отсутствие бросилось в глаза. Эти небольшие порции он аккуратно завернул в мягкую замшу и спрятал в свой дорожный сундук.

Остаток дня он провёл, закрепляя образ обиженного, но милостиво простившего всех господина. Он сыграл партию в го с отцом, нарочно поддавшись, чтобы порадовать старика. Беседовал с матушкой о новых нарядах, с лёгкой грустью заметив: «Жаль, что завтра уже придётся уезжать. Здесь так спокойно. Я буду просить императора отпускать меня чаще». Его глаза при этом сияли искусственной тоской, а в душе бушевала одна мысль: скорее бы ночь.

Когда сумерки окрасили сады в цвета сизой дымки и тёмного лазурита, он удалился в свои покои «для раннего отдыха».

Ужин подали туда же — лёгкий, «успокаивающий»: прозрачный куриный бульон с корнем женьшеня, сладкие паровые шарики из рисовой муки, несколько ломтиков груши, пропаренной на меду.

Шэнь Лань встретил поднос с бледной улыбкой усталого страдальца.

— Оставьте. Я поем сам… потихоньку. Руки всё ещё горят, — тихо сказал он, и два евнуха склонились в глубоком поклоне, отступив за порог.

Он дождался, пока их шаги растворятся за дверью.

Сел.

Для вида сделал несколько маленьких, изящных глотков… а остальное вылил в небольшую глиняную склянку. Он заранее взял её днём на кухне, когда осматривал владения, — старую, ничем не примечательную, такую, которых десятки на полках. В склянке теперь плескалась тёплая, питательная жидкость — то, что могло поддержать Вэнь Синъюня.

Когда он позвал слуг, чтобы убрать ужин, он выглядел уже вяло и печально, словно еда тяжким грузом легла на душу.

— Благодарю. А сейчас я желаю покоя, — произнёс он.

Евнухи убрали посуду, пригасили светильники, помогли ему умыться, в последний раз уточнили, не нужно ли чего ещё, и приготовили покои ко сну — ровно так, как требовал его статус.

Наконец дверь закрылась.

Тишина стала плотной, как натянутый шёлковый занавес.

Он сбросил с себя роскошные одежды, как змея сбрасывает старую кожу. Из сундука достал тёмный наряд — тот самый, что носил прошлой ночью. Движения Шэнь Ланя стали другими: быстрыми, точными, лишёнными дневной томной ленивости.

В окно уже смотрела первая звезда — холодная, одинокая, как глаз духа гор. Он вслушался в затихающие шорохи усадьбы, в далёкое перекликание стражи.

Сердце билось ровно, как барабан, задающий путь отряду в ночном походе.

Страх был — но он был уже знакомым. Не слабостью, а острым, чистым клинком, направленным вперёд. Он погасил светильник, шагнул к двери и растворился в тени. Через мгновение его уже не было в покоях.

Шэнь Лань неслышимыми шагами прошёл вдоль стены сада, скользнул под раскидистой кроной старой сливы и пересёк внутренний двор. Так же, как прошлой ночью, он выбрался за пределы усадьбы — в ночь, густую и настороженную.

***

Шэнь Лань появился у павильона изумрудной тени ровно в тот момент, когда император скользнул в потайную дверь. Сегодня Сюань Цзин пришёл рано, видимо, он пропустил гарем вовсе, сразу направившись к «основному блюду». Шэнь Лань затаился в густых кустах, прижавшись к земле, чувствуя, как слюна во рту становится вязкой и горькой. Сердце колотилось так громко, что он боялся — услышат. Он затаил дыхание, превратившись в часть ночного пейзажа, в камень, в тень. Император прошёл мимо, не оглянувшись, его шаги были уверенными, почти нетерпеливыми, отпустил стражу до утра, как всегда — «никто не нужен».

Шэнь Лань ждал. Он лежал неподвижно, вдыхая запах влажной земли и цветущих лепестков, но в голове крутилось только одно: «Что он делает там сейчас? Какие новые раны?» Время текло вязко, как кровь из незаживающей раны. Наконец, император вышел — удовлетворённый, с лёгкой усталостью в плечах, как после удачной охоты. Его халат был идеально завязан, волосы уложены. Он потянулся — кости хрустнули с тихим щелчком — и направился к своим покоям.

Шэнь Лань не стал рисковать. Он проследил за мужем до самых дверей опочивальни, затаившись в тени колонн. Услышал, как из окна его покоев донёсся ровный, тяжёлый храп — здоровый сон человека с чистой совестью. Только тогда Шэнь Лань скользнул обратно к павильону.

Спуск в этот раз казался короче. Ужас не парализовал, а заострял чувства. Он уже знал, что найдёт. Но знание всё равно не подготовило его.

Синъюнь был в другой позе. Теперь он не лежал на столе, а был прикован цепями — запястья в тяжёлых браслетах, впивающихся в кожу до крови. На ногах — кандалы, цепи которых крепились к полу, не давая даже встать. Он лежал на жалком пучке соломы, скрючившись, как брошенная тряпичная кукла. Выглядел он ещё ужаснее, чем вчера: к старым ранам добавились свежие — глубокие следы плети на спине и бёдрах, сочащиеся алым, укусы на шее, синяки на рёбрах, где, видимо, били кулаком. Казалось, на нём уже нет живого места — кожа была сплошным месивом из рубцов, корок и свежих порезов.

Волосы, длиной до бёдер, раньше, наверное, невероятно красивые — цвета тёмного вина, густые и шелковистые, — теперь слиплись в одну сплошную грязную, липкую метлу. Они были пропитаны семенем, кровью, потом — спутанные, как гнездо змей, и пахли… Шэнь Лань не хотел думать, чем именно.

Вдруг, глядя на это, Шэнь Лань подумал: «Когда мы выберёмся, я вымою их. Сам. Налью горячую воду в медный таз, добавлю лепестки жасмина, и расчешу самым лучшим гребнем — из сандала, с перламутровыми зубьями. Они снова заблестят, как вино под луной.» Мысль пришла внезапно, как вспышка в темноте, и он устыдился её до дрожи. Ужаснулся. «Что со мной? — подумал он, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Он лежит здесь, сломанный, осквернённый моим же мужем, умирает в муках, а я думаю о том, как буду ухаживать за его волосами?»

Это было бегство сознания. Попытка разума найти точку опоры в будущем, зацепиться за акт заботы, чтобы не сойти с ума от беспомощности и отвращения настоящего. Это было как заевшее колесо ума, чтобы не думать о том, что эти волосы склеены спермой его мужа. Но от этого осознания не становилось легче. Это делало его соучастником в каком-то извращённом, интимном акте обладания.

А ещё в нём зарождалось то опасное, что появляется, когда сердце тянется туда, куда не должно. Шэнь Лань смотрел на Синъюня и невольно видел в нём себя — ту же скверну, ту же тесную «золотую клетку», ту же обречённость тела, которое принадлежало не хозяину, а воле другого. И потому стремление «спасти» его было так же замаскированным желанием спасти самого себя из «любящих» рук императора.

— Я пришёл, — тихо сказал он, опускаясь на колени в привычную уже лужу холода и грязи. — Как и обещал.

Ответа не было. Демон не шевелился. Даже прерывистого дыхания не было слышно. Ледяная рука сжала внутренности Шэнь Ланя.

«Он умер. Пока я мечтал о будущем, он умер.»

— Нет… — вырвалось у него сдавленно. Он бросился вперёд, не обращая внимания на липкую грязь, схватил безвольное тело за плечи и осторожно приподнял, чтобы увидеть лицо.

Голова откинулась назад: тяжело, безжизненно. Кожа была холодной, как мрамор. Дрожащими руками поднёс кувшин с водой к губам. Вода полилась — сначала мимо, по подбородку, но Синъюнь вдруг судорожно глотнул, закашлялся. Открыл глаза — алые угольки, потухшие, но живые. В них плавал стыд. Глубокий, всепоглощающий, животный стыд человека, которого застали в самом унизительном, самом беспомощном состоянии. Но не такой, как вчера. Вчера в этих глазах было только абсолютное, животное унижение перед чужим взглядом. А сегодня… сегодня стыд был другим: тёплым, почти человеческим, будто ему уже не всё равно, кем именно он виден в таком виде. Как будто Шэнь Лань уже не чужой. Как будто быть увиденным именно им — это уже не просто позор, а что-то личное, интимное, почти невыносимое.

Он уже не просто «кто-то».

Он уже стал «моим».

Даже если «моё» — лишь боль и стыд, что стягивают сердце в узел.

— Не… не смотри так, — прошептал Синъюнь хрипло, и впервые за всё время отвёл взгляд не от боли, а от смущения.

Цепи звякнули, когда он попытался отвернуться, но не смог — и остался лежать, прижатый к соломе, с глазами, которые теперь смотрели куда-то в сторону, на стену, лишь бы не в лицо спасителю.

Шэнь Лань почувствовал, как внутри всё переворачивается. Он покачал головой, сдерживая слёзы — они жгли глаза, но он не дал им вырваться.

— Я смотрю так, потому что не могу иначе. Ты… уже не чужой мне.

Он протянул руку и начал гладить: сначала по волосам, слипшимся и отвратительным, потом по щекам — они казались еще больше опухшими, покрытыми новой коркой семени его мужа. Пальцы скользили по этой мерзости, и Шэнь Ланя передёрнуло, но он не остановился — погладил по потрескавшимся губам, нежно, как по лепестку.

«Ты не один, — шептал он. — Я здесь. Не стыдись. Это не твоя вина.»

Потом он принялся за бульон, вливая его по капле. Синъюнь жадно глотал, иногда кашляя. Шэнь Лань протирал его отваром — смоченной тряпкой проходился по ранам, смывая кровь и грязь, потом смазывал мазью, стараясь не причинить лишней боли. Но когда взгляд скользнул ниже, между ног демона, он замер. Вместо шариков там был глубоко введенный, толстый, грубый фарфоровый стержень. Кожа вокруг была красной, опухшей, сочащейся сукровицей и семенем.

Шэнь Лань протянул руку, коснулся — осторожно, чтобы вытащить. Синъюнь вздрогнул.

— Нет… не трогай. Они заметят.

Шэнь Лань покачал головой:

— Я сделаю всё как было. Мне нужно промыть раны, потом я обмажу его лекарством и вставлю обратно. Никто не заметит, а тебе будет намного легче. Пожалуйста… позволь.

От собственных слов его перевернуло изнутри. Он только что произнёс предложение, достойное самого мучителя. Но это была правда. Извлечь и оставить пустоту — значит выдать постороннее вмешательство. Однако чтобы уменьшить страдания, нужно было совершить действие, неотличимое от насилия.

Синъюнь хотел возразить, но сил не хватило. Шэнь Лань сделал это — медленно, предельно осторожно, не глядя в глаза демону, чтобы не увидеть там боли или стыда.

Вынул стержень — с ужасным чавкающим звуком, от которого его самого перевернуло наизнанку. Обмыл рану, обмазал фарфоровый фаллос густой мазью на жиру и, зажмурившись, вернул на место. Действие было быстрым, точным и чудовищным.

— Прости меня, — выдохнул он, отшатываясь назад, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. — О, боги, прости…

Он сидел на корточках, спрятав лицо в ладонях, которые ещё пахли лекарствами и чем-то невыразимо чужим. Тихие, беззвучные рыдания трясли его тело. Он плакал не от жалости к демону, а от осознания, что только что пересек какую-то невидимую черту. Он прикоснулся к самому действию пытки и стал его частью, пусть даже из милосердия.

Когда спазм прошёл, он вытер лицо и посмотрел на Вэнь Синъюня. Тот смотрел на потолок, алое свечение в его глазах было приглушённым.

— Твоё духовное ядро… он прячет его, когда уезжает сюда, — прошептал Шэнь Лань сквозь слёзы, вытирая лицо рукавом. — Чтобы выкрасть кольцо, мне нужно дождаться его отъезда и забрать его тайком. Затем я приеду к матери с визитом, чтобы отвлечь всех от подозрений. И только тогда — бежать. Это значит… меня не будет месяц. Целый месяц. Продержись, пожалуйста. Дождись меня. Я вернусь. Обещаю.

Он не ждал ответа. Вместо этого, движимым внезапным, неудержимым порывом, он наклонился и прижал голову Вэнь Синъюня к своей груди, к чистому, дорогому шёлку своей одежды, который мгновенно пропитался запахами темницы. Он прикоснулся губами к грязным, спутанным волосам. Они пахли нечистотами, кровью, лекарствами и… его мужем.