Глава восемнадцатая. Разлом (1/2)

Эмили заходит в свою комнату и падает спиной на кровать, даже не утруждая себя тем, чтобы снять ботинки. Матрас встречает её тихим, протяжным скрипом, а тело мгновенно проваливается в тяжесть. Тяжесть, которая приходит после долгих дней и ночей, когда всё, что хочешь — это перестать существовать хотя бы на пару часов.

Глаза закрываются, веки тяжелеют, но сна нет.

Только темнота и обрывки слишком ярких воспоминаний. Песок, выстрелы, короткие команды по рации, глухой звон металла в ушах.

Миссия выбила её из колеи.

Она не может вспомнить, когда в последний раз всё шло так медленно, туго. Словно сама реальность сопротивлялась им на каждом шагу, усложняя каждый их чёртов шаг на ровном месте.

Три дня без сна, без нормальной еды, под палящим солнцем, в выжженных долинах Урзыкстана, где воздух пахнет не песком, а гарью и потом. Где даже ветер веет усталостью и смертью.

Их задача по стандарту была проста только на бумаге.

Отследить боевиков, укрывшихся после атаки на колонну гуманитарного конвоя. Разговоры с местными, попытка найти в них помощь не увенчались успехом. Потому что война и страх делают людей молчаливыми.

Приходилось искать следы самим. По пустым дорогам, по разбитым деревням, где не осталось ни одного целого дома. Только разрушенные стены и пепел.

Когда всё наконец закончилось, Новак стояла посреди старого склада с выбитыми окнами. Солнце уже садилось, и в его лучах пыль в воздухе выглядела как частички крошечного золота.

Она помнит, как остановилась. Выдохнула.

Не победа. Просто конец.

Но ЦРУ осталось довольно. Насколько вообще ЦРУ умеет радоваться.

Эмили поднимается с кровати. Тело отзывается болью в каждом суставе. Всё внутри тянет, буквально требует отоспаться, но организм, кажется, давно забыл, как это делается.

Она находит рюкзак, брошенный у двери. Расстёгивает молнию с тихим шипением и достаёт начатую пачку сигарет. Помятую, с выцветшей упаковкой. Привычное движение, щелчок зажигалки, огонёк. Прямо посреди комнаты.

Она подходит к окну и распахивает его настежь.

В комнату врывается прохладный воздух. Свежий, влажный. Обдувает кожу, всё ещё горячую после Урзыкстана, и девушка смакует это ощущение контраста. Эмили выдыхает и смотрит, как едкий дым медленно растворяется в вечернем воздухе.

Вашингтон.

Огромный город, растекающийся под ней светящимся полотном, словно кто-то рассыпал по земле тысячи осколков ярких звёзд. Дороги блестят от влажного асфальта, машины скользят по ним, как светящиеся насекомые. Внизу — движение, спешка, голоса. Люди бегут по своим делам, смеются, спорят, живут.

И зелень. Много, много зелени, уже тронутой желтизной. Парки, скверы, деревья, что теряют листву неохотно, словно стараются изо всех сил удержать последние остатки тепла.

Эмили улыбается.

Тихо, без причины.

Просто потому что здесь — спокойно. Ей наконец-то спокойно.

Она делает ещё одну затяжку и выдыхает дым, который тут же уносит ветер, оставляя после себя только лёгкий запах табака и тёплую, тихую пустоту внутри, которой ей не хватало последние несколько дней.

В кармане джинсов вдруг вибрирует телефон.

Новак вздрагивает. Не от звука, а от того, что он слишком резко прорезает приятную тишину.

Она достаёт его одной рукой, другой стряхивает серый пепел в пепельницу на широком подоконнике.

— Кейт? — Голос хриплый, уставший.

— Ты уже дома? — слышится в ответ.

Ласвелл звучит спокойно, но в её интонации есть та нотка, которую Эмили узнаёт сразу. Когда человек не просто спрашивает, а проверяет, всё ли с тобой в порядке.

И это стало настолько привычным, что девушка перестала беситься. Почти что.

— Да, — выдыхает она, — прости, что не писала. Я так заебалась, голова вообще не варит.

Она делает паузу, потирает лоб пальцами, глядя на город за окном.

— Как у вас дела?

— Всё супер, — отвечает Кейт, и Эмили почти слышит, как та улыбается. — Мы поужинали, она посмотрела мультики, потом поиграла, почти разрушила мой дом, но это мелочь. Сейчас Джой спит.

Губы Новак невольно расплываются в улыбке.

Джой значит радость.

Потому что именно ей она и стала для Эмили.

Кейт в конце концов смогла уговорить её оставить ребёнка. И теперь девушка уверена, что будет благодарна ей за это всю оставшуюся жизнь. Потому что появление на свет этой девочки оказалось лучшим, что когда-либо случилось с ней.

Новак спрятала свой страх и неуверенность глубоко в задницу после того, как сходила на первый скрининг. Просто приняла всё как есть. С тем самым упорством, которое всегда спасало ей жизнь. В моменте в голове щёлкнул выключатель: «Я справлюсь». И она, чёрт возьми, справилась.

Да, было тяжело. До безумия.

Порой до такой степени, что Эмили закрывалась в ванной, садилась на холодный кафель и рыдала, прижимаясь спиной к двери, стараясь не разбудить ребёнка своими мокрыми всхлипами.

Усталость.

Недосып.

Паника от того, что не знаешь, правильно ли всё делаешь. Потому что ты вообще не знаешь, что делать с маленьким человеком в твоих руках, который так сильно зависит от тебя.

А когда растишь ребёнка одна — всё это умножается на два.

Но Ласвелл, как и обещала, не оставила её наедине с этим хаосом.

Помогала, когда могла и даже когда не могла. День, ночь, выходные, День благодарения — неважно. Кейт всё равно находила способ.

У Новак начались схватки, а она застряла на другом конце Вашингтона, где до ближайшей больницы больше часа?

Кейт прислала за ней машину с мигалками, и они доехали до врачей за пятнадцать минут.

Новая молодая няня слилась в последний момент, а через двенадцать часов — вылет на миссию?

Кейт уже находит замену. Проверенную, которая не подведёт.

Новак подхватила какой-то адский грипп и боится даже прикоснуться к дочери, чтобы не заразить?

Кейт просто приезжает, забирает её к себе на пару дней и делает вид, что это ничего не стоит.

И таких случаев было больше, чем Эмили могла вспомнить.

Но всё это не было только из долга.

У Ласвелл появился свой интерес.

Она просто влюбилась в Джой.

Без остатка.

Белокурая девочка ещё до рождения успела забраться к Кейт в душу, но когда она родилась — она растопила в Кейт всё, что ещё оставалось твёрдым.

А потом Джой вдруг начала называть её бабушкой.

Вдруг — это когда Новак учила её этому целыми днями с тех пор, как малышка сказала первое слово.

Но об этом Кейт знать совсем не обязательно.

— Я могу приехать через часик и забрать её, если ты уже устала, — говорит Новак, прижимая телефон к уху плечом.

Она глядит на сигарету, медленно тлеющую догорающим жёлтым огоньком между пальцев.

— Успокойся, — ровным голосом отвечает Кейт, пытаясь унять привычную тревогу Новак. — Если она побудет у меня ещё ночь, ничего страшного не произойдёт. А ты отдыхай.

Девушка выдыхает. Воздух выходит рывком, вместе с усталостью последних дней.

— Спасибо, Кейт, — тихо говорит она, туша сигарету о стекло.

— Рано благодаришь. — В голосе Ласвелл появляется тот самый оттенок, от которого у Эмили сразу поднимается пульс в венах. — У меня к тебе просьба. Из-за которой ты меня возненавидишь.

Новак напрягается.

Знает этот тон. Слишком хорошо.

Так Кейт говорит только тогда, когда за просьбой скрывается нечто, от чего потом неделями болит голова.

— Неужели? — хрипло произносит Эмили с кривой полуулыбкой, которая больше похожа на недовольный оскал. — Поясни.

— При встрече, — спокойно отвечает Ласвелл, поставив точку. — Послезавтра в семь. Мой офис. И не пытайся соскочить.

Новак закатывает глаза, хоть Кейт этого и не видит.

— Я договорилась с Фарой и Алексом, — добавляет Кейт между делом, но именно это заставляет Эмили напрячься сильнее. — Они справятся без тебя на следующей миссии.

Новак снова вернулась к работе, как и обещала Ласвелл, через полгода после рождения Джой. Только она вернулась в команду Фары и Алекса.

Формально — под эгидой ЦРУ.

На деле же всё выглядело куда проще. Та же грязная работа. Те же операции. Но в этот раз без эмблем, без флагов и без ощущения, что за спиной кто-то дышит с вечными отчётами, бумажками и постоянной жизнью на базе. Просто она, команда и бесконечная борьба, в которой не бывает заключительных титров и слащавого света в конце тоннеля.

Когда Кейт впервые предложила ей вернуться в сто сорок первую, Эмили лишь сухо усмехнулась.

Безразлично кинула, что подумает, но уже тогда знала — она не вернётся.

Да, она могла бы. Даже где-то в глубине себя хотела, желала этого той маленькой частью, которая всё ещё наивно верила в счастливый конец.

Но не сделала этого.

Потому что у неё была причина.

Причина, с которой она не виделась уже четыре года.

Причина, с которой она не разговаривала с того самого дня.

Причина, чьё имя она так и не позволила себе произносить вслух. Ни разу.

Эмили ненавидит его. По-настоящему.

Той яростью, которая кипит где-то под кожей горячей лавой, при любой возможности готовой вырваться наружу сметающим всё на своём пути потоком.

И скучает по нему. Так же сильно.

Две противоположности, которые живут в ней одновременно. Яд и антидот.

Иногда ей кажется, что одно поддерживает другое и стоит хоть чему-то исчезнуть, она развалится. И больше не сможет собрать себя обратно.

Четыре года.

Но оказалось, что времени недостаточно, чтобы отучить себя ежедневно думать о нём.

Девушка резко качает головой, возвращая себя в настоящее. Сильнее сжимает пальцами телефон, чувствуя, как внутри зарождается знакомое чувство. Смесь раздражения, предчувствия и бессилия. Потому что не может отказать Кейт.

— Ладно, — нехотя соглашается Новак, с трудом выдавливая из себя это слово.

— Отлично, — удовлетворённо отвечает Кейт. — Если что-то изменится, я сообщу. А ты — выспись.

Девушка первой отключается от разговора. Телефон падает на кровать через всю комнату, а она почти сразу тянется за второй сигаретой. На автомате.

Оранжевый огонёк на секунду вырывает её лицо из полумрака, а потом снова гаснет, оставляя только тонкую струйку дыма.

Эмили делает глубокую затяжку и не сводит взгляда с города, рассыпавшегося под её окнами, словно на ладони. Огни движутся, сплетаются в реки света. Бесконечные течения жизней, которые не имеют к ней никакого отношения.

Там, внизу, всё идёт своим чередом.

А здесь, на девятнадцатом этаже, воздух пропитан никотином и тишиной.

Она выпускает дым и тихо усмехается.

Потому что теперь она точно не уснёт.

***

— Джой, ты готова? Клэр скоро придёт, — кричит Новак, на ходу натягивая худи.

Клэр — та самая няня, которую когда-то нашла Кейт. С тех пор они с ней так и не расстались. Дочь обожала её, а Эмили устраивало всё: спокойствие, надёжность и то, что с Клэр можно было спокойно выпить бокал вина после тяжёлого дня.

Или целую бутылку.

Новак бросает взгляд на часы и выдыхает сквозь зубы. Опаздывает.

Эмили несётся к двери, впрыгивает в кеды, одной рукой поправляет заломы на ткани, а другой пытается пригладить непослушные волосы.

— Всё. — Джой появляется рядом, буквально из ниоткуда, сияя своей безупречной улыбкой и сжимая в руке плюшевого зайца.

— Куртку, — командует Новак.

— Не хочу, — тянет девочка, качая головой.

Упрямая. Вредная. Маленький шторм в кедах и платье.

Хоть чем-то она пошла в Эмили.

Всё остальное — от него.

Черты лица, цвет волос, линия губ, даже этот прищур, когда Джой чем-то недовольна.

Слишком узнаваемо.

Иногда Эмили кажется, что это какое-то издевательство судьбы. Потому что забыть его не получается.

Каждый день она видит его. В её взгляде, в мимолётных движениях.

Ебучая ирония, от которой некуда деться.

Новак бросает на Джой взгляд из разряда тех, что не требуют слов. Короткий, выразительный, с приподнятой бровью. Который сулит проблемы, если не послушаться.

— Хорошо, — протягивает девочка, закатывая глаза так демонстративно для трёхлетки, что Эмили не выдерживает и хмыкает.

Да.

Характер явно её.

Когда приходит няня и забирает дочку на прогулку, Новак выдыхает и почти сразу переключается в другой режим. На автомате хватает сумку, ключи, куртку и пулей вылетает из квартиры. Через пару минут она уже внизу, в подземном паркинге, и летит к своей машине, быстро перебирая ногами.

Металл двери хлопает, двигатель заводится с привычным рыком. Эмили вжимает педаль, сливаясь с городским потоком, но двигается быстрее всех. За эти годы она выучила Вашингтон до последнего поворота. Знает, где светофоры можно перехитрить, а где проще свернуть во двор, чем стоять в пробке.

Когда она подъезжает к зданию ЦРУ, стрелка часов ещё даже не приближается к назначенному времени.

Роскошь. Не бежать, не опаздывать.

Новак глушит двигатель, оставляя тачку на своём привычном месте. Выходит, на ходу достаёт сигарету и прикуривает.

Мелкая роскошь номер два. Возможность спокойно дойти до главного входа, не чувствуя, что весь мир хуярит тебя пинками под зад.

Она идёт, медленно затягиваясь, взгляд скользит по экрану телефона. Дурацкие новости, очередные споры в комментариях. Способ не думать.

И вдруг — голос.

— Сержант Новак, куда вы так летите?

Эмили резко останавливается, поднимает глаза от телефона.

Делает долгую затяжку, выпускает дым в сторону и серьёзно смотрит на мужчину перед собой.

— Сержант МакТавиш, — произносит она с тем спокойствием, за которым прячется настоящее удивление.

Соуп стоит у стеклянных дверей, скрестив руки на широкой груди. Взгляд чуть прищурен, брови нахмурены, словно он пытается рассмотреть, не призрак ли перед ним, а потом его губы расползаются в той самой улыбке.

Новак улыбается в ответ и, не сдержавшись, почти бежит к нему. Обнимает крепко, сильно, до боли в рёбрах.

Джонни смеётся, хрипло, и сжимает её в ответ с той же силой, до хрустящих костей.

— Ты что здесь делаешь? — выдыхает она, наконец отстраняясь, чтобы посмотреть на него. — Я думала, ты приедешь через пару недель, как закончишь со своими делами.

Она выкидывает окурок в урну у входа, не сводя с него взгляда.

— Да, но Кейт вызвала. — Джонни приподнимает бровь и, не теряя привычной лёгкости, открывает дверь, пропуская её вперёд. — Видимо, что-то очень срочное.

И он был абсолютно прав.

Ласвелл никогда не вызывает просто так.

Если вызывала в ЦРУ лично — значит, дело серьёзное.

Никаких звонков, никаких зашифрованных каналов. Только кабинет, толстые стены и полная изоляция от всего остального мира. Женщина предпочитает работать по старинке, если ставки действительно высоки.

Эмили понимает это лучше, чем кто-либо.

Даже после того, как «Ковенант» исчез, не подавая признаков жизни уже почти четыре года, никто не расслаблялся. Потому что они все знают — тишина редко бывает добрым знаком. Скорее, затишьем перед сраной, неминуемой бурей.

— Дёрнули с миссии? — спрашивает Новак, когда они заходят в лифт и металлические двери мягко смыкаются за их спинами.

— Нет, — отвечает Джонни, качая головой. — Только недавно вернулись в Мексику.

Он замечает интерес в её взгляде, но отмахивается, как всегда.

— Забей, ничего интересного. Обычная рутина. — Улыбается сержант краем губ. — Как там Джой?

Соуп был единственным из сто сорок первых, кто знал.

Новак помнит тот день слишком отчётливо.

Тогда она позвонила ему. Голос дрожал, мысли путались, слова то и дело срывались, превращаясь в неразборчивый бубнёж. Воздуха не хватало. Каждое признание приходилось выталкивать силой сквозь нервозность и колючие сомнения в правильности собственного выбора.

Не лично, а по телефону. Между шумом ветра и помехами на линии, когда где-то вдалеке гремели двигатели военной техники на базе в Мексике. Но это не имело значения.

Он услышал. И понял.

И, чёрт возьми, радовался так, как будто она сообщила ему, что выиграла войну в одиночку.

Она могла поклясться, что никогда раньше не слышала в его голосе столько настоящей, неподдельной радости.

После этого Джонни приезжал в Вашингтон каждые пару месяцев.

Не по службе.

Не по приказу.

Просто потому, что хотел.

Иногда на три дня, иногда всего на один. С рюкзаком за плечом, улыбкой до ушей и кучей ненужных подарков, которые он прятал за спиной, думая, что Новак не заметит.

Но она всегда замечала.

И всё равно улыбалась, потому что знала: его приезд означал передышку.

Глоток нормальности.

Мир, где можно смеяться, ходить в кино, есть мороженое на улице, словно они обычные люди, а не те, кто живёт между вылетами и выстрелами.

Иногда с ним приезжала Линн. Та самая медсестра. Они официально начали встречаться вскоре после того, как Эмили уехала с базы.

И Новак, хоть и подшучивала, что МакТавиш стал слишком мягким и сентиментальным, понимала: они действительно подходят друг другу, потому что она приносила в жизнь сержанта спокойствие и свет.

А Джой запала ему в душу с первой минуты.

Он таскал её на руках, катал на плечах, покупал всё подряд, на что девочка тыкала пальцем в своём детском восторге от первой попавшейся ей на глаза блестяшки. Соуп не слушал настойчивых «хватит» и комментариев Эмили о том, что рядом с её дочкой его мозг превращается в желе.

Каждую новую игрушку мужчина приносил с видом победителя, а Джой сияла так, что даже девушка не могла всерьёз злиться.

«Ты её балуешь», — ворчала она.

«А ты — нет», — отвечал он с улыбкой.

И каждый разговор на эту тему заканчивался именно так.

За эти годы Джонни остался для неё единственной нитью, связывающей с прошлым. Приятным напоминанием, как когда-то всё было хорошо и легко. В каком-то больном понимании, естественно.

Со всеми остальными контакт давно выцвел.

Поздравления со всеми праздниками, искренние «как ты?» и «всё ли в порядке?». Ничего большего.

Со всеми, кроме него.

Очевидно.

— Почти каждый день говорит, как скучает по дяде Джонни. — Эмили многозначительно приподнимает бровь, и в уголках её губ появляется тень улыбки.

— Бьёшь прямо в сердце, Новак, — хмыкает Джонни, не отставая. — Это ты всё время занята. Так бы я приехал раньше.

— Долг службы. — Пожимает она плечами, словно это всё объясняет. — Может, заглянешь завтра, если будет время?

— Естественно, — отвечает Соуп.

Ещё бы он отказался.

Его вечное «естественно». Других вариантов для него и не существует.

Они идут по длинному коридору, где звуки шагов гулко отдаются от стен.

Под вечер здание почти пустое. Редкие силуэты измотанных долгим днём сотрудников мелькают за стеклянными дверьми. Звон металла от лифта эхом уходит вдаль.

Пахнет кофе, бумагой и чем-то стерильным, типичным для таких мест. Где даже воздух пахнет ебучими секретами.

Джонни тянется к ручке двери, и тут Эмили вдруг останавливается. Что-то в его взгляде, в лёгком напряжении плеч заставляет сердце сжаться. И ей это не нравится.

— Ты же один? — спрашивает девушка, и голос выходит чуть тише, чем хотелось бы.

Он задерживает дыхание на долю секунды.

— Не совсем, — отвечает спокойно.

Новак, прежде чем успеть остановить себя, заходит первой.

И мир задыхается.

И она вместе с ним.

Воздух в комнате густеет, тяжелеет, словно кто-то резко выкрутил гравитацию на максимум.

Кровь отливает от лица, пальцы на секунду немеют.

Сердце рвётся куда-то вверх, пропихиваясь к скованному горлу. Бьётся быстро, неровно, почти больно. Грёбаный пиздец.

Он сидит в конце длинного стола, рядом с Кейт, которая, как всегда, держится прямо, оперевшись ладонями о гладкое светлое дерево. В комнате царит тишина, только часы тикают на стене слишком громко, отсчитывая секунды до катастрофы.

Как только дверь тихо захлопывается за спиной Эмили и Джонни, он поворачивает голову.

Карие глаза встречаются с зелёными.

И всё рушится. Просто нахер.

Всё, что она так долго строила, пряча боль за годами молчания и осторожного равнодушия. Просто ломается внутри. Как тонкое стекло от удара камнем.

Она забывает, как дышать.

Дыши, Новак. Забыла как?

Эмили прерывает зрительный контакт слишком быстро, резко, словно его взгляд — нож, который может доковырять до того места, которое уже давно должно было покрыться толстым шрамом.

Девушка бросает уничтожающий взгляд на Джонни, и всё её лицо говорит за неё.

Серьёзно?

Он встречает этот взгляд виновато, едва заметно пожимает плечами и шепчет, почти не размыкая губ.

— Прости. Если бы я сказал, ты бы развернулась и уехала.

Она качает головой, чувствуя, как злость и паника сталкиваются где-то в груди.

МакТавиш прав.

Она бы уехала.

Она бы не то что уехала из ЦРУ, она бы съебалась с этой планеты, лишь бы не видеть его.

Но отступить значит показать слабость.

А она не слабая.

Кейт кивает ей на пустой стул напротив Райли, но Эмили даже не делает вид, что собирается подчиниться.

Садиться прямо перед ним? Нет. Нет, нет, нет, нет.

Девушка чувствует, как его взгляд прожигает её насквозь. Спокойный, но тяжёлый. Как красная точка на затылке от его излюбленной снайперской винтовки.

Новак уходит чуть в сторону, к окну. Облокачивается на широкий подоконник поясницей, скрещивает руки на груди. Нелепая попытка защититься хотя бы этим простым жестом.

Собирает в себе остатки хладнокровия, делает вдох и поднимает глаза.

Он смотрит на неё. Конечно же, блять, он смотрит на неё.

На нём всё та же сраная балаклава. Новая, судя по всему, потому что белая краска выглядит слишком резкой на чёрной ткани.

Он почти не изменился. Только стал ещё тяжелее. Не физически. А морально.

Грозовая туча.

Та самая, которая всегда приходит внезапно, без предупреждения. И каждый раз кажется последней.

— Новак. — Его голос до ужаса низкий, когда он первым ломает повисшую напряжением тишину.

— Гоуст, — отвечает она.

Спокойно. Сухо. По крайней мере, старается.

Но на самом деле ей хочется блевануть на этот вылизанный пол. Прямо ему под ноги. Потому что слишком много воспоминаний. Слишком резко. Слишком больно.

Потому что в первый раз за четыре года она произносит это имя вслух.

Грёбаная пытка.

Кейт умело чувствует это напряжение и решает, что пора перехватить инициативу.

— Что ж, все в сборе, — произносит она деловым тоном.

Эмили выдыхает и заставляет себя перевести взгляд на женщину.

— Что-то опять случилось? — спрашивает она, и голос уже звучит ровнее.

Профессионализм возвращается, как броня, к которой она так сильно привыкла. Просто работа. Просто миссия. Просто в двух метрах от неё сидит человек, с которым она когда-то делила грязь, кровь и ночи без сна.

— Можно и так сказать. — Кейт переглядывается с Гоустом и кивает, когда МакТавиш падает в кресло рядом с ним. — Кажется, объявился наш старый знакомый. Миллс.

Новак тяжело выдыхает, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки подмышками.

После того, как сто сорок первые достали на него все документы, его карьера, а потом и жизнь, пошли под откос. По накатанной. Медленно, но верно.

Янг загнал его в угол, прижал фактами, и Миллсу светило не меньше десятка пожизненных. Или электрический стул, что предпочтительнее.

И всё же он сбежал. Исчез, как чёртова тень прямо перед началом суда.

А теперь, видимо, решил вылезти наружу.

И явно не просто так.

— Наша разведка выяснила, что Миллс после побега обосновался в Колумбии, — говорит Ласвелл, привычно переходя к делу. — Связался с местным картелем, и, по всей видимости, дела у него идут так себе. Мы бы и не тронули его, если бы вместе с ним не начали шевелиться «Конни», «Аль-Катала» и прочие.

— «Ковенант»? — уточняет Джонни.

Эмили краем глаза ловит движение Райли.

Но он не смотрит на неё. Ни разу.

Сосредоточен на Кейт, неподвижный, как тень.

И это… облегчение.

— Вполне возможно, — подтверждает Ласвелл. — Миллс всё ещё владеет информацией, которая нам может пригодиться: он слишком долго работал с этими ублюдками. Если мы сможем его вытащить — узнаем, что именно они готовят.

Эмили слушает, но где-то внутри всё бурлит. От злости и непонимания.

Да, она понимает. Всё по старой схеме. Очередной виток войны, новые имена, те же грязные методы, в которые сто сорок первых опускали мордами, как в лужу.

Но одно оставалось неясным.

Почему они здесь?

Почему она здесь?

Новак выпрямляется. Взгляд становится твёрже.

— А при чём здесь я? — спрашивает, не утруждая себя дипломатией и любезностями.

Похуй.

Кейт смотрит на Эмили, приподняв бровь. Не верит, что та осмелилась задать вопрос. Хотя знала, что так будет, потому что чего она ждала? Что Новак с радостью скажет «да»?

Хера с два.

Она не может быть рядом с ним.

Ей хватило одного взгляда, чтобы почувствовать, как под кожей зашевелилось что-то старое, забытое, болезненное.

Находиться с ним рядом, дышать одним воздухом. Это не просто сложно. Это невозможно.

— Вы уже работали вместе и знаете, с чем имеете дело, — Ласвелл говорит спокойно, как будто всё это незначительно, как будто она, чёрт возьми, не знает, почему это плохая идея. — Если подключать кого-то нового, вводить в курс — потеряем драгоценное время. А мы себе не можем этого позволить.

Она обводит взглядом всех за столом, в конце останавливаясь на Эмили, и добавляет.

— Прайс, Газ и Алехандро сейчас на других заданиях. Они не смогут подключиться. А Гоуст и Соуп не справятся вдвоём.

Эмили приподнимает брови.

— Они? Не справятся? — Голос чуть дрожит от раздражения, но звучит уверенно, когда она указывает на мужчин рукой, не глядя на Гоуста. — Ты вообще их видела?

Да они при желании могут разнести половину континента в соло, вооружившись, сука, ложкой.

И чем, спрашивается, она могла им помочь? Какого хера она вообще участвует в этом бессмысленном разговоре?

— Эмили, ты… — начинает Кейт, но не успевает договорить.

— Стала слишком крутой, чтобы работать с нами? — перебивает Райли низко, спокойно, тем самым тоном, который всегда пробирал её до костей.

Девушка замирает.

Блять.

Блятьблятьблятьблять.

Медленно поворачивает голову в его сторону.

Сжимает челюсть до боли, так, что где-то в голове хрустит напряжение.

Она видит, что он спокоен. Снаружи.

Но только снаружи.

Голос выдаёт его. В нём холод. Едкая сдержанная ярость и что-то ещё… то, что она слишком хорошо знает.

Что, Райли, задето твоё хрупкое эго?

Хорошо.

Давай сыграем.

Как в старые добрые.

— Может, так, — отвечает она спокойно, и уголок губ поднимается в язвительной полуулыбке, которая раньше выбешивала лейтенанта до пены у рта. — И что с того?

Он наклоняет голову на бок, лениво откидываясь на спинку стула.

Всё то же притворное спокойствие, за которым всегда прячется желание переломить кому-то хребет пополам.

— Если ты работаешь так же, как и раньше, — произносит мужчина ровно, — то сомневаюсь.

О, прекрасно.

Нелепая, детская попытка задеть. И она, блять, работает.

Потому что её произносит именно этот кусок идиота.

Гнев поднимается горячий, плотный, и в груди становится тесно. Эмили чувствует, как внутри всё кипит, чувствует, что вот-вот взорвётся.

Её злит не сама фраза, а то, что он всё ещё умеет вот так. Нажать нужную кнопку и превратить её в чёртову истеричку, которая охотно ведётся на каждую кинутую им фразу.

— Ну да, куда уж мне до тебя. — Сарказм в голосе режет воздух.

— Далеко, — отзывается он мгновенно.

Она усмехается.

— Я хотя бы не эмоциональный импотент.

Он даже не моргает.

— Серьёзность. Погугли, что это.

Эмили наклоняется вперёд, их глаза оказываются на одном уровне. Её зрачки дрожат от злости, дыхание рвётся. Пальцы так сильно вжимаются в ладонь, что ногти оставляют лунки на коже.

— Ты…

Но не успевает.