Глава семнадцатая. И грянул гром (2/2)

И оба одинаково хуёвые в своей степени.

Она просто встаёт со стула, чувствуя, как мышцы откликаются с опозданием, будто тело стало тяжелее, чем несколько минут назад. Листок с анализами слишком громко шуршит в руке и бьёт по ушам.

— Спасибо, — произносит она, и голос звучит непривычно глухо, словно принадлежит кому-то другому.

Она уже поворачивается к двери, когда за спиной раздаётся голос Линн.

— Я могу не записывать это в твоё личное дело, — тихо, почти шёпотом. — Пока что. Пока ты не решишь, что будешь делать.

Эмили замирает. Пальцы сжимаются крепче, бумага под ладонью мнётся, оставляя мягкие заломы.

Эта фраза — не просто предложение.

Это спасательный круг, протянутый в сторону, где никого не должно быть. Где не должно быть её.

В армии такие вещи не делают.

Вообще.

Но Линн всё равно предлагает.

Эмили поднимает взгляд.

Линн сидит всё так же спокойно. Руки снова тянутся к очкам, голубые глаза ровные, но в них сквозит тревога, почти человеческая. Не служебная.

Эмили кивает.

— Спасибо, — повторяет она почти шёпотом.

И теперь это звучит иначе. Потому что в эти три слога она вкладывает всю благодарность, которую не выразить никаким количеством слов.

Она выходит в коридор, прикрывает дверь за собой, и тишина коридора накрывает мгновенно.

Запах антисептика тянется следом, растворяясь в прохладном воздухе.

Шаги гулко отдаются по кафельному полу, а каждый удар кроссовка чуть не попадает в ритм собственного пульса.

Она не идёт к себе.

Там слишком тихо. Слишком пусто. Новак боится, что задохнётся в этом беспокойном пузыре в одиночестве и накрутит себя до такой степени, что тут же загнётся.

Не идёт и к Саймону.

Не может. Не сейчас.

Не знает, как смотреть ему в глаза, не знает, что скажет, если он спросит, что с ней.

А он спросит.

Потому что всегда всё видит.

Так что она идёт туда, где проще.

Она идёт к Джонни.

Коридоры вечерней базы почти пусты, редкие силуэты мелькают за углами, где-то хлопают двери.

Перед дверью Соупа она останавливается. Стучит один раз. Со злостью.

Из-за двери лениво доносится приглушённое:

— Кто там?

Она рвано выдыхает через нос.

Глаза закатываются, и прежде чем он успевает ответить, она дёргает ручку вниз и влетает внутрь.

— Иисус Христос! — выдыхает раздражённо, захлопывая за собой дверь.

Джонни уже открывает рот, чтобы отстреляться в ответ едкой шуткой в их стиле. С привычной ухмылкой, с тем самым вечным шутливым оттенком, что обычно выручает их обоих в любых самых дерьмовых ситуациях.

Но на этот раз не выходит.

Он видит её лицо. И всё мгновенно меняется.

Не злость. Не усталость.

Что-то другое.

Слишком непонятное, чтобы назвать.

Глаза девушки красные. Не от слёз, а от напряжения, которое проходит невидимой тонкой нитью по всему её телу. Потому что она держится из последних сил.

Он медленно выпрямляется.

— Эм… — Голос у МакТавиша непривычно тихий, неуверенный. — Что случилось?

Новак не отвечает.

Просто подходит ближе. Сжимает в руке листок побелевшими пальцами, и в следующую секунду она просто пихает ему этот бумажный ком в грудь.

Без слов. Без объяснений.

Он машинально ловит, разворачивает.

Цифры, буквы, чёрные строки на белом фоне. Непонятные, сухие: девушка видит это по густым нахмуренным бровям сержанта. Но смысл догоняет его почти сразу.

Мозг, привыкший к картам, координатам, приказам, вдруг цепляется за одно слово.

Бам.

Как будто весь воздух разом вылетает из комнаты.

Он медленно поднимает глаза на Эмили.

А она стоит, будто выжженная изнутри.

Никакой реакции.

Только ровное дыхание. Тяжёлое и медленное.

Это больше не про усталость. А про то, что она и вовсе забыла, как, блять, дышать.

Джонни моргает.

Кидает взгляд на бумагу. Снова на неё. Потом обратно.

Рот приоткрывается, но слова так и не слетают с губ.

И Эмили даже бы засмеялась, если бы ситуация позволяла, потому что это странно. МакТавиш — тот самый человек, которому всегда есть что сказать. Даже когда сраные пули свистят над головой.

— Чёрт, — выдыхает Соуп наконец.

Он мнёт бумагу пальцами, потом сразу же пытается расправить. Машинально, будто можно разгладить этим лёгким движением реальность, если сделать это достаточно аккуратно.

Едва ли.

Мир сужается до них двоих. До этой комнаты. До бумажной бомбы в руках сержанта.

Он медленно кладёт листок на прикроватную тумбочку, не сводя с неё глаз.

Взгляд такой растерянный, что Новак почти что начинает жалеть, что пришла к нему с этой… новостью. Потому что чем он может ей помочь, а?

Джонни, наконец, выдыхает.

Гладит ладонями колени и втягивает воздух через сжатые зубы. Пытается вернуть себе хоть какую-то опору, хоть какой-то порядок в мысли. Раз она не может.

— Не делай из этого трагедию, — говорит после короткой паузы. — Это же… хорошо. Ведь да?

Эмили фыркает.

Джонни, мать его, МакТавиш.

Он не понимает.

Конечно, не понимает.

Соуп всегда был из тех, кто умеет видеть свет, даже если весь мир по уши тонет в грязи и говне.

Он любит детей.

Обожает свою младшую сестру. Ведь Эмили видит, когда он рассказывает о ней, как у него в глазах мелькает то самое тепло, которое появляется только тогда, когда ты любишь и ценишь по-настоящему. А когда он показывает видео со своим племянником… МакТавиш из закалённого солдата превращается в улыбающегося придурка, готового вытерпеть всё что угодно, лишь бы услышать заветное «дядя Джонни».

И когда-то, вечером после одной операции, Джонни, когда они сидели в комнате отдыха с бутылкой виски, мимолётом кинул ей, что хочет семью.

Настоящую.

Что-то родное, живое. То, ради чего он готов бросить службу.

В отличие от Саймона.

Джонни. Не. Понимает.

— Родишь. Будете воспитывать с Саймоном. В чём проблема? — давит он, пытаясь убедить нелепыми картинками в своей голове не только себя, но и её. — Это всего лишь ребёнок, не конец света.

— Джонни, это конец света, — срывается Эмили. — Тебе по пунктам перечислить, в чём проблема?

Голос хрипнет, ломается.

То ли от страха, то ли от безысходности.

— Это просто…

Слова обрываются на полуслове.

Воздух выбивает их лёгких.

Потому что дверь за её спиной резко открывается.

Она не поворачивается.

Не нужно.

По голубым глазам Соупа — расширившимся, застывшим, потерявшим фокус — Новак понимает, кто стоит за её спиной.

Это почти как до омерзения клишированная сцена из идиотских и предсказуемых фильмов, где герой чувствует спиной, что за ним именно тот, кого он сейчас меньше всего хочет видеть.

Мир будто проваливается в чёрную дыру на пару секунд.

Саймон.

Он стоит в дверях.

Соуп, чувствуя, как воздух густеет между ними, пытается пошутить.

— Охуеть вы оба одинаковые. Входить в чужую комнату без разрешения — дурной тон.

Но голос у него глухой, без обычной лёгкости.

Шутка повисает в воздухе дамокловым мечом.

Тишина.

Тяжёлая, тягучая, как воздух перед готовой взорваться бурей.

И Эмили впервые за весь день не знает, что страшнее: то, что она беременна, или то, что в итоге ей придётся рассказать об этом своему лейтенанту.

— Что происходит? — Голос Саймона раздаётся из-за спины.

Ровный, тихий, без намёка на раздражение.

Но именно этот тон пробирает до костей.

Потому что это не просто вопрос.

Это вопрос, ловко завёрнутый в чёртов приказ.

Ни Эмили, ни Джонни не отвечают.

Девушка чувствует, как её собственное дыхание становится громче, словно она стоит на дне океана, а в ушах несколько сотен кубов солёной воды.

МакТавиш смотрит то на неё, то на Саймона, и впервые за долгое время его глаза не смеются.

И вот.

Она делает ошибку.

Взгляд Новак чисто случайно и неконтролируемо падает на листок с анализами, всё ещё лежащий на тумбочке. Кусок бумаги, который теперь кажется ей гранатой с выдернутой чекой.

Но Саймон тоже это видит.

Конечно, блять, он видит.

Достаточно одного движения глаз.

Он уже делает шаг.

Потом второй.

Он движется небыстро, но в этом спокойствии есть что-то угрожающее, тяжёлое. Так он двигается на поле боя: бесшумная, но летальная тень, которую если увидишь — будет поздно.

Эмили на автопилоте отступает с траектории его пути, пятясь спиной ближе к стене. Чёртова трусиха.

И прежде чем Райли успевает подойти, Соуп тоже двигается.

Он видит, куда тот смотрит, и реагирует первым. Сержант ничего не говорит. Просто вскакивает на ноги с кровати и хватает лист, поднимая его с поверхности, и прячет за спиной. Качает головой, будто безмолвное: «Не надо».

Саймон останавливается.

Взгляд — жидкая сталь, способная расплавить всё вокруг до серой трухи.

Он не повышает голос, не двигается, просто говорит:

— Дай сюда.

— Думаю, тебе лучше… — спокойно начинает Джонни, но Саймон перебивает.

Негромко, но так, что воздух будто рвётся пополам.

— Дай. Сюда. Или отрежу тебе руку.

Эмили крупно вздрагивает.

Не от самой угрозы. А от того, как он это сказал.

Без перехода. Без эмоций. Просто факт.

Как будто действительно может.

И, боже, Новак знает — он реально может.

Джонни на секунду застывает. Потом тихо выдыхает, в проигрыше расслабляя плечи, и протягивает листок.

Райли выдёргивает его одним движением. Негрубо, просто быстро, словно не может позволить себе ни секунды паузы.

Он опускает взгляд.

Глаза бегут по строчкам, и Эмили видит, как под тканью балаклавы двигается челюсть. Как и всегда, когда он сдерживается. Сдерживает слова, действия, эмоции.

Себя.

Он читает быстро, выхватывая нужное. И он находит то, что ищет. Чёрным по белому, как чёткий вердикт.

Кулак сжимается, бумага трещит, превращаясь в комок.

Эмили ловит себя на том, что снова делает шаг назад, когда этот хруст проходит как лезвие по её нервам.

Она хочет что-то сказать. Не знает что, но хочет. И не может: дыхание сбивается, язык словно не слушается и распухает где-то во рту, мешая говорить.

Лейтенант поднимает голову: карие глаза вжигаются в неё через прорези для глаз в чёрной ткани. И всё. Этого достаточно, чтобы понять. Вот она. Та самая грань, которую он только что мысленно перешёл, перестав себя ограничивать.

Он двигается.

Быстро, резко, как волна, которая рушится без предупреждения и смывает всё без остатка на своём пути.

Мужчина проходит через всю комнату, хватает Новак за запястье и тянет к двери.

— Саймон, — безрезультатно зовёт Соуп.

Он не оборачивается.

Дверь распахивается так резко, что ударяется о стену с глухим грохотом.

Он толкает Эмили вперёд, заставляя идти. Не даёт ей времени ни на протесты, ни на оправдания.

Она пытается вырвать руку, но его хватка становится только крепче.

Дверь хлопает, коридор мелькает перед глазами, и, прежде чем она успевает вдохнуть, он уже заталкивает её в свою комнату напротив.

Щелчок замка звучит как выстрел.

Воздух между ними густеет чёрным облаком, который вот-вот поглотит их и выплюнет обратно. Если повезёт.

Эмили поворачивается к нему лицом. Поднимает глаза, кусает губы, чувствуя, как предательски дрожит нижняя челюсть.

— Саймон, прости, — едва слышно шепчет она.

Она не знает, за что именно извиняется. За то, что первым делом пошла к Соупу, а не к нему? За то, что не подумала? За то, что всё вообще вышло вот так?

Будто она виновата.

Он стоит напротив. Спина к двери. Плечи напряжены. Дыхание тяжёлое.

— Как так вышло? — Голос тихий, ровный, почти бесстрастный.

Но она его знает.

Охуеть как знает. Эта ровность маскирует плотную злость, которая раскаляет обстановку ещё сильнее.

— Ты же на таблетках.

Она моргает, не сразу может выговорить хоть что-то.

— Линн сказала, что это из-за того отравления, — выдыхает наконец объяснение Эмили. — После той миссии. Когда мы все отравились. Таблетка не усвоилась, организм выкинул её. Потом неделю нужно было использовать дополнительную защиту. Я забыла об этом.

Она говорит быстро.

Слишком быстро.

Саймон слушает, не перебивая.

Когда она замолкает, он кивает. Коротко. Для галочки.

— Удобно, — произносит Райли сухо.

Эмили моргает. В груди поднимается волна. Горячая, сырая, как глоток воздуха, раскалённого после дождя. Потому что да — она, чёрт возьми, злится.

— Ты серьёзно? — Голос девушки дрожит от возмущения. — Думаешь, я специально?

Он не отвечает.

Просто смотрит.

Молчит.

И это молчание сводит с ума сильнее, чем любой его крик. Эмили сжимает руки в кулаки, делает упрямый шаг к нему.

— Знаешь что, — говорит она почти со смешком, горьким и хриплым, и задирает голову, глядя ему прямо в глаза, — я, блять, не в курсе, как так вышло. Не знаю, окей? Но на заметку: когда люди трахаются столько, сколько трахаемся мы, подобное иногда случается.

Она рвано выдыхает, голос ломается на последнем слове. Пальцы нервозно проводят по светлым волосам в глупой попытке вернуть себе самообладание, когда она отводит лицо в сторону.

Саймон выглядит так, как будто не слышит, что она говорит. Или просто не хочет слышать.

Снова поднимает взгляд. Не боится его. Просто смотрит, потому что эти несколько секунд всё, что у неё осталось. Осталось у них.

— Я понимаю, что ты не в восторге, — говорит с нажимом, наконец выравнивая дыхание. — Я тоже. Я знаю, что сейчас не время. Знаю, что у нас дерьмовая работа, постоянные риски. Что мы не знаем, где проснёмся завтра и проснёмся ли вообще. Но, Саймон…

Она делает ещё один шаг ближе, не отводя глаз.

— Это же наш… ребёнок. Мы можем хотя бы попытаться.

Райли сперва не отвечает.

Секунда.

Другая.

И вдруг — разверзается ад.

— Попытаться? — огрызается он, голос становится жёстким. — В чём, Эмили? В нормальной жизни?

Он тоже делает шаг вперёд так, что их тела практически соприкасаются и искрят в электрическом разряде от близости.

— Себя слышишь? У нас нет завтра. Ни у меня, ни у тебя. Мы не пара из ебучих фильмов, которая покупает дом с белым забором, заводит детей и учит их кататься на велосипедах по воскресеньям. Мы — мясо. Мы живём, пока нас не порвут на куски.

Он бросает взгляд в сторону. Пытается выдохнуть и вернуть хотя бы видимость самообладания, но только сильнее сжимает кулаки по своим бокам.

— Ребёнок, — произносит глухо, с тяжёлым смешком. — Ты правда думаешь, что я… мы способны на это? Что мы можем быть… родителями?

Он поднимает глаза.

Злость в шоколадных омутах выгорает до пепла. Остаётся только мертвенный холод. Остается только Гоуст.

Не Саймон.

— Я даже нормальным человеком быть не умею, Эмили.

Эти слова падают тяжело, как что-то невозвратное.

Она делает шаг назад. Не от страха. От боли.

Он продолжает, уже почти срываясь, будто что-то внутри окончательно ломается, выплёскивая все его внутренности наружу.

— Поэтому если хочешь что-то спасти — избавься от этого, пока не поздно.

Тишина после этих слов падает осколками стекла.

Новак кажется, будто её ударили. Не физически. Морально, прямо внутрь. В душу. И тогда где-то в глубине груди что-то ломается.

Эмили морщится. Потому что его слова дёргают оголённый нерв. Её дыхание сбивается, и вместо ответа она просто резко разворачивается к шкафу. Тот самый, что давно стал общим, потому что её комната превратилась в склад их общего лишнего барахла, и она полностью переехала к нему.

Она рывком открывает дверцу, достаёт с верхней полки сумку. Бросает её на пол и опускается на корточки. Руки дрожат, но двигаются быстро, с той механической точностью, когда эмоции уже не помогают. Только действие. Она хватает всё подряд, что может потребоваться на первое время, но практически не смотрит, что именно. Главное — двигаться. Потому что если остановиться, всё навалится снежной лавиной, которая, несомненно, похоронит её под собой.

Лейтенант стоит позади.

Голос раздаётся спустя несколько секунд. Сухой, обрубленный, почти без интонации.

— Что ты делаешь?

Эмили не отвлекается, но отвечает.

— Не собираюсь делать это здесь, — произносит она глухо, закидывая в сумку очередную вещь. — Всё быстро разлетится по базе. Ещё не успею выйти из медкрыла, как об этом будут знать в оружейной. А мне нахер это не сдалось.

Она застёгивает молнию.

— Когда вернёшься? — спрашивает он после короткой паузы сквозь зубы.

На этот раз настаёт её очередь молчать. Не потому что Новак не хочет ему отвечать. А потому что не знает, что ему ответить.

Шум молнии и её дыхание заполняют всё пространство.

И этого молчания оказывается для него слишком много.

Саймон двигается.

Рука отрывисто срывается в сторону. Удар об дерево глухой, короткий, но такой силы, что шкаф дрожит, а боковая стенка трескается, будто рассечённая топором.

Эмили вздрагивает, но не оборачивается.

Он стоит секунду, а потом разворачивается и уходит, хлопая дверью с невозможной силой. Точка.

Комната замирает, когда эхо от удара рассеивается.

Эмили не плачет.

Не кричит.

Только дышит неровно, тяжело, словно она пробежала ебучий марафон. Её руки двигаются по инерции, складывая последние вещи. Она выпрямляется, накидывает кожаную куртку поверх футболки.

Затем поднимает сумку, бросает взгляд на трещину в шкафу — тонкую, тёмную, как шрам.

И уходит.

Быстро, не оглядываясь, чтобы вдруг не совершить ошибку и не передумать.

Коридор встречает её тишиной.

За поворотом — двери, лестница, и дальше улица, где уже темно, а дневная жара уступила место приятной прохладе.

Эмили выдыхает, сжимает лямку сумки и просто идёт вперёд.

Без плана, без направления, только с одним желанием, бьющим в голове набатом.

Чтобы этот чёртов день закончился.

Девушка слегка замедляется.

Тёплый ветер задевает край куртки, заставляя ткань шуршать в тишине. Она оглядывается. Вокруг никого. Только редкие огни вдоль бетонных стен.

Где-то вдалеке, возле ангара, несколько хамви медленно катаются по площадке, перегоняя оружие из склада в склад. Сквозь туман от выхлопов тянется мутный свет фар, дрожащий, как пламя. Всё остальное — сплошная ночь.

Она достаёт телефон из кармана джинсов.

Экран ослепляет резким белым светом. Пальцы чуть дрожат, но память работает на автомате, когда она заходит в контакты и тыкает на имя Кейт.

— Эмили? — Голос Ласвелл звучит немного устало, но без тени раздражения.

— Кейт, мне нужна помощь, — произносит Новак и прочищает горло, стараясь убрать идиотскую дрожь из голоса.

Эмили теребит пальцами подвеску на шее. Пулю. Ту самую, что подарил Саймон на Рождество. Глупый, тяжёлый талисман, холодный на ощупь, но сейчас он почему-то раскаляется, жжёт кожу огнём даже сквозь ткань футболки.

Она сжимает её сильнее. Попытка найти за что зацепиться в этом хаосе, но вместо этого она чувствует, как металл словно только сильнее давит на грудь изнутри.

— Что-то случилось? — осторожно спрашивает Кейт.

Новак выдыхает.

— Расскажу при встрече. Могу прилететь к тебе? — Слова даются с трудом.

На том конце повисает удивлённая пауза.

Кейт редко теряет самообладание, но сейчас это слышно: лёгкий вдох, тень сомнения в голосе.

— Ты… хочешь прилететь в Вашингтон? Сегодня?

— Да, — коротко отвечает Эмили. — Сегодня. Первым рейсом из Мехико.

Кейт снова замолкает, переваривая.

И потом до сержанта доносится тот самый выдох, в котором слышится решение.

— Хорошо. Напиши, как приземлишься. Я отправлю за тобой машину.

Просто.

Без расспросов.

Кейт, как и всегда, не тратит слов зря.

Наверное, поэтому Эмили испытывает к ней такую странную, тихую благодарность. Потому что не нужно ничего объяснять, по крайней мере сейчас.

— Спасибо, — тихо говорит она и обрывает звонок, пока голос окончательно не сорвался.

Экран гаснет.

Темнота вновь обступает девушку, когда она прячет телефон в карман.

Шаги звучат громче, чем должны, когда она направляется к стоянке.

Там, среди рядов припаркованных машин, стоит одна из тех, что сто сорок первые используют для личных выездов. Чёрный джип с чуть помятым капотом и запахом бензина, который въелся в сиденья. И с ключами, которые привычно лежат в бардачке.

Новак хватается за ручку двери.

Пластик ещё хранит в себе остаток дневного жара.

И вдруг — шаги за спиной.

Она напрягается, а потом сразу расслабляется, когда слышит, как кто-то зовёт её по имени.

— Эм, подожди.

Она оборачивается.

Джонни стоит чуть поодаль. Руки в карманах джинсов, лицо усталое, но голубые глаза внимательные. И серьёзные. Непривычно серьёзные, особенно вне миссий.

— Уезжаешь, — говорит он тихо.

И это не вопрос.

— Ты слышал, — произносит она наконец, глядя куда-то в сторону мимо него.

Стены на базе слишком тонкие.

Новак знает.

— Да, — кивает он и перетаптывается с ноги на ногу, будто решаясь задать волнующий его вопрос. — Ты реально хочешь от него избавиться?

Она смотрит вниз. На бетон, на следы от шин, на тень от своей сумки, растянутую под ногами. Куда угодно, только не на него.

Пальцы сильнее сжимают лямку, как единственное, за что можно держаться.

Слова не идут.

А потом поднимается внезапная волна.

Не резкая, а тяжёлая, как расплавленная ртуть. Горячие слёзы подкатывают к глазам, прорываются прозрачным наводнением сквозь усталость. Текут по щекам мокрыми обжигающими дорожками, пока плечи нещадно начинают дрожать.

Без звука, без всхлипов.

Просто тело, наконец, сдаёт.

И сдаётся она.

Джонни подступает ближе и, не говоря ни слова, обнимает её.

Крепко, как и всегда.

Она не сопротивляется. Не может. Да и не хочет.

Голова опускается ему на грудь, дыхание сбивается, и всё, что ещё держалось внутри, рушится.

Она знала, что рано или поздно сломается. Просто не думала, что именно в его объятиях.

И от этого охуеть как больно.

Потому что ей это нужно.

Прикосновение. Поддержка. Тёплое человеческое «я рядом».

Но нужно не от него.

От другого.

Джонни молчит какое-то время, потом наклоняется ближе, говорит почти шёпотом, у самого уха.

— Не делай этого, Эм. Это неправильно.

Его голос мягкий, но в нём чувствуется тревога.

Почти мольба.

— Я не знаю, просто… — Голос Эмили дрожит, а слова невидимыми острыми лезвиями царапают горло изнутри.

Она пытается объяснить всё сразу. Отчаяние, страх, боль, желание убежать и одновременно остаться, но выходит совсем другое. То, что успокоит.

И его, и её.

— Поэтому мне и нужно уехать. Подумать. И решить. Не здесь и одной.

Девушка отстраняется от Соупа, выдавливает из себя улыбку. Вымученную, но искреннюю настолько, насколько может. Слёзы всё ещё оставляют солёные следы на коже, и она вытирает их тыльной стороной ладони, стирая сам неприятный факт, что они вообще были.

— И куда ты поедешь?

— В Вашингтон. К Кейт, — отвечает она, чуть поднимая взгляд.

Джонни тяжело выдыхает. Плечи слегка расслабляются, будто с них сползает неподъёмный груз, но протестовать он не пытается. Потому что это явно лучше того, что успело напридумывать его сознание.

— Набери, как приземлишься, окей?

— Конечно.

Они оба замолкают.

Пауза между ними тянется, но уже не неловкая. Тихая. Как будто слова закончились, и остались только измученные произошедшим взгляды.

Всё вокруг остается прежним. Те же ангары, запах масла, далекий звук мотора, но вдруг это всё начинает казаться чужим, как будто место, где она жила, уже перестало принадлежать ей.

— Так это прощание? — спрашивает Джонни, и в голосе слышится усталость.

Эмили качает головой, уголок губ поднимается чуть выше.

— Не драматизируй, — отвечает она.

Он улыбается в ответ, без веселья, просто чтобы поддержать. И снова тянется обнять. Джонни «мне нужно тактильно выражать свои чувства» МакТавиш.

Новак без тени сомнения делает шаг вперёд. Прижимается к нему, чувствуя, как воздух вокруг густеет, наполняется его привычным теплом.

Они просто стоят. Дышат одинаково, и этого вдруг становится ей достаточно, чтобы снова почувствовать твёрдую землю под ногами.

Эмили думает, как это странно. Покидать «Вакерос». Базу, которая стала домом. Людей, которые стали семьёй.

Всё, что держало её на плаву в те моменты, когда остальное рушилось.

Потому что другого у неё и не было.

— Всё будет хорошо, — шепчет Джонни уверенно.

— Знаю, — тихо, но не менее уверенно отвечает Эмили.

И она в это, чёрт возьми, верит.

***

— Как так вышло? — спрашивает Кейт, лениво помешивая уже остывший кофе.

Звук ложки о керамику кажется слишком громким для этой тишины.

Они сидят в кафетерии ЦРУ, в тот самый час, когда день ещё не начался, а ночь уже почти не держится.

За окном — серое утро. Без цвета, Без звука. Людей мало: парочка аналитиков с ноутбуками, кто-то из службы безопасности, пара таких же, как Ласвелл, кто не уходил домой этой ночью вовсе. Воздух пахнет пережаренным кофе и дежурной усталостью, впитавшейся в стены толстым слоем.

Когда Эмили рассказала ей — Кейт не отреагировала вспышкой.

Не накричала, не осудила. Только посмотрела как-то по-особенному. Сначала с тем лёгким недоумением, когда в голове картинка складывается не сразу. А потом с чем-то похожим на тихую радость.

И это сбило Эмили с толку сильнее всего.

Она ждала всего: шока, что-то вроде родительской нотации, сухого «что теперь?».

Но не этого.

— Тебе расписать в подробностях, как так вышло? — С сарказмом усмехается

Новак, поднимая глаза от чашки.

Голос усталый, но не колкий.

Просто за её смехом прячется вселенская усталость.

Кейт выдыхает и качает головой.

Эмили опускает взгляд, крутит ложку в чашке с имбирным чаем, но потом отталкивает её, когда от горечи начинает подступать тошнота.

— Ты уверена? — спрашивает Ласвелл. — Что хочешь прервать беременность?

— А что ещё делать? — бросает она, не глядя. — Миссии, вечные проблемы, «Ковенант» и дальше по списку. Плюс у меня будет гордое клеймо матери-одиночки, потому что, очевидно, Гоусту это не нужно. Ребёнок вообще не вписывается в эту и без того охуенную картинку.

— Ты сможешь вернуться к работе со временем, — говорит Ласвелл после небольшой паузы. — Тебя никто не выкинет со службы. У многих есть дети, Эмили. Это не конец. Просто будет сложнее. Взять хотя бы Прайса.

Эмили поднимает брови удивлённо.

— У него есть дети?

— Двое, — спокойно отвечает Ласвелл. — Сын, чуть младше тебя. И дочка. Девять лет. Так же, как и у Алехандро. У него три дочки. И жена Кайла должна родить со дня на день.

Эмили моргает.

— Я не знала.

— Таким чаще всего редко делятся в нашей работе, — мягко замечает Кейт. — Даже с самыми близкими.

Новак молчит, но понимает.

Слишком хорошо понимает.

Потому что в их мире личное — слабость. Потому что враги всегда бьют не в броню, а в то, что ближе к сердцу. И если дать им хоть малейший шанс — семья моментально становится мишенью.

— Поэтому хорошо подумай холодной головой, — говорит Кейт, чуть подаваясь вперёд. — Если решишь оставить его — ты не останешься одна. Я же обещала твоему отцу, что буду тебе помогать.

Эмили снова усмехается.

Коротко, без веселья.

— Ты уже выполнила часть своей договорённости, — фыркает она. — Потому что уговор был, пока я не встану на ноги.

Кейт приподнимает бровь, но не спорит.

— Помню, — а затем сразу же добавляет. — Но сейчас ты, кажется, немного споткнулась. И, если честно, стоишь не так уж крепко, разве нет?

Эмили отводит взгляд, поворачивается к панорамному окну. Смотреть туда, где жизнь продолжается своим чередом так, словно ничего ужасного в мире не случилось, легче. Даже когда её маленький мирок внезапно треснул.

Девушка молчит, переваривая сказанное.

Да.

Она споткнулась.

Жёстко.

Больно.

И совсем не вовремя.

Но это и есть жизнь.

Без сраного путеводителя «как делать правильно».

Неидеальная.

Взлёты, падения, и этот бесконечный баланс между тем, что теряешь, и тем, что всё ещё можешь спасти.

И в этот момент Новак чувствует облегчение.

За то, что рядом всё ещё есть люди, которые не дают упасть окончательно.

Даже если ты упорно делаешь вид, что можешь встать сама.