Смотря мне в глаза (2/2)

Страх №3: Несостоятельность. А если он сделает шаг — и окажется бесполезным? Слабым? Если Грейнджер и Поттер, эти иконы света, увидят его беспомощность, его незнание их правил, и отвергнут? И снова всплыл образ: не презрительный взгляд Гермионы, а её лицо, сосредоточенно нахмуренное, когда она терпеливо (с раздражением, но терпеливо) объясняла ему принцип какого-то сложного рунического шифра. Она не терпела глупости, но она уважала усилие.

Страх №4: Долг. Долг перед отцом? Отец сам толкнул его в эту пропасть, сделав разменной монетой. Долг перед идеей чистоты крови? Эта идея рассыпалась в прах, как старый пергамент, когда он месяцами жил в теле «грязнокровки» и не стал слабее. Он стал... знающим.

Устав от страха, его разум, будто ища спасения, ухватился за светлые, тёплые воспоминания. Они всплывали не по приказу, а как неоспоримые доказательства существования иной реальности.

Гарри Поттер на астрономической башне после того как Драко случайно поймал их с Пэнси. Ни слова. Ни упрёков. Просто молча протянутая зажигалка в ответ на его немой вопрос. Это было равенство. Чего никогда не было и не могло быть среди Пожирателей.

Джинни Уизли, закатывающая глаза на гиперопеку Рона, а затем, абсолютно искренне, хвалящая сложную иллюзию, созданную слизеринцами для бала. Её уважение нужно было заслужить. Его нельзя было потребовать по праву рождения.

Луна Лавгуд, серьёзно объяснявшая Тео, что библиотечные Нюхлеры грустят от избытка скучных книг и им нужно подбрасывать страницы с интересными мыслями. И Тео... смеялся. Не злобно, не цинично. Легко, по-настоящему.

Блейз, говорящий о Джинни: «Она сама решит». Простое. Революционное для их мира утверждение. Он говорил он ней с таким блеском в глазах и нежностью в голосе, что становилось завидно.

Пэнси. Их молчаливое понимание было глубже и честнее всех разговоров в Слизерине за последний год. Она смогла его понять и простить, что бы он не делал она всегда находила в себе силы быть рядом.

И конечно, она. Грейнджер.

Не идеальная. Не святая. Яростная, упрямая, невыносимая педантка. Но также — до костей честная. Её гнев был чист, без подвоха. Её страх — настоящим, не наигранным. Её ум — острым, как отточенный клинок. И её нежность в той душевой, после всей ярости... она была дарована. Не выпрошена, не куплена, не взята силой. Дарована. И в этом даре была сила, перед которой меркли все уловки, все манипуляции, весь фальшивый блеск его прежнего мира.

Он скучал. Но не только по своей «девушке». Он скучал по тому миру, плотью и символом которого она была. Миру, где чувства были настоящими, даже если это была ненависть. Где уважение добывалось, а не наследовалось. Где выбор имел значение, а не был предопределён с пелёнок.

И тогда ярость вернулась. Но не та, детская, от бессилия. Глубокий, холодный, выстраданный, взрослый гнев.

Гнев на отца, который обменял сына на призрачное место у трона безумца.

Гнев на Волан-де-Морта, превратившего его дом в казарму для палачей, а его жизнь — в инструмент для убийства.

Гнев на весь этот прогнивший, лживый мир спеси, страха и пустых ритуалов, в котором он был вынужден играть роль.

Этот гнев не разрушал. Он очищал. Выжигал последние сомнения, спаивая разрозненные осколки его «я» в нечто новое, твёрдое. В этом пламени рождалась его собственная воля. Не воля Люциуса Малфоя. Не долг Малфоев. Воля Драко. Человека, который прожил две жизни и отказывался возвращаться в клетку ни одной из них.

Рассвет начал окрашивать чёрный бархат за окном в грязно-серые тона. Первая бледная полоса света, слабая и холодная, упала на витрину с бесполезными артефактами. Драко поднялся с кровати. Подошёл к высокому зеркалу в резной раме. Его отражение было бледным, с синяками под глазами, но взгляд... взгляд был твёрдым.Не надменным. Твёрдым. Как у матери в оранжерее.

Он не произнёс вслух громких клятв. Не поклялся в верности свету или новым идеалам. Он просто узнал правду о себе. Грейнджер бы гордилась им.

Решение принято.

Он выбирал шанс. Выбирал ту сторону, где, в диком парадоксе, он впервые почувствовал себя реальным. Где его оценивали по поступкам, а не по гербу. Где его заклятый враг смотрел ему в глаза как равному — даже в ненависти.

Он выбирал мать, которая ради него пошла на величайшее предательство в её мире. Выбирал башню старост, огненный смех Джинни и Блейза, тяжёлую тишину с Поттером, тихое безумие Луны. Выбирал сложность, риск и жизнь вместо мёртвой простоты, рабства и духовного тления.

Он больше не будет просто отбиваться. Он будет использовать. Использовать свой двойной опыт. Знание о мире Тьмы изнутри. Хрупкую, треснувшую связь с Гермионой, пока она была. Это будет его оружие. Его уникальная сила. Гермиона Грейнджер станет его женщиной.

Ведь бог создал себе женщину не из нужды, не из одиночества, а из желания познать Себя через Любовь. Он сотворил её из света, сна и огня. Из дыхания ветра, из шелеста утренней росы, из самой сути красоты. Он вложил в неё тайну Вечности и нежность всего мироздания. Он дал ей глаза — чтобы смотреть в самую глубину Души, губы — чтобы вкусить саму Вечность, и тело — чтобы Любовь обрела эталонную материальную форму. Когда Он впервые прикоснулся к Ней, мир вспыхнул миллиардами искр. Так родилось ощущение. Так появился Высший Смысл. До Нее Он был Богом...С Нею Он стал Живым… Она стала Его зеркалом, Его дыханием, Его покоем. Он увидел Себя в её взгляде — и впервые понял, что Любовь это не чувство, а единственный способ подлинного существования...Она была не Его частью, не дополнением, а воплощением самой сути Творения...

Она — то место, где Бог встречает Себя.

Она — мост между бесконечным Светом и живым дыханием Мира.

Она — начало всего прекрасного, что можно пережить.

Бог не создал себе рабыню, не создал сосуд.

Он создал равную. Он создал Царицу.

—Я вознесу тебя до великих цариц, Грейнджер. Придет время и я сделаю так что все склонят перед тобой, твоим умом, кровью и сердцем головы.— Драко прошептал эту клятву в одинокий воздух и бог ему свидетель он сдержит ее.

Драко подошёл к окну. На востоке, за тёмными силуэтами деревьев, небо разливалось не золотом рассвета, а багровым заревом. Пожар. Где-то в долине горела ферма, или деревня, или ещё что-то. Война уже была здесь.Она не ждала, пока он закончит свои метания. У него не было времени на сомнения.

Он резко развернулся от окна и твёрдыми шагами направился к двери. Паркет скрипел под его ногами, но теперь этот звук был не угрожающим, а... утверждающим. Он вышел в тёмный коридор и, не колеблясь ни секунды, пошел к матери. Ему не нужно было ждать утра. Ему не нужен был «знак» для матери. Его решение, отлитое в тигле страха, ночи и гнева, и было тем самым знаком.

Комната, которую он оставил позади, медленно заполнялась холодным светом зари. Лучи выхватывали из полумрака пыльные артефакты под стеклом, ряды ненужных книг, пустую, идеально заправленную кровать. Это была комната мальчика, который только что в ней умер. А по тёмному коридору к своей матери, чтобы сказать ей всего одно слово, уже шёл другой человек — напуганный, но непоколебимый, сделавший первый, самый страшный шаг в свою собственную войну.

***

Лондон. Спальный район. Дом зубных врачей Грейнджеров был островком уюта и нормальности — не слишком большой, уютный, с аккуратным садиком, теперь припорошенным снегом. Из окна гостиной на втором этаже лился тёплый желтый свет, контрастирующий с холодной синевой зимнего вечера.

Гермиона стояла в этой самой гостиной, затаив дыхание, и смотрела на своих родителей. Они сидели на диване, укутанные в пледы, и смотрели какую-то незамысловатую телевизионную комедию. Уэнделл что-то тихо сказал на ухо Джинн, и она рассмеялась, легонько толкнув его плечом. Простой, обычный, бесконечно дорогой момент их жизни. Её жизни. Той, что была до Хогвартса, до магии, до войны.

Именно этот момент она должна была уничтожить.

Боль, скрутившая её изнутри, была такой острой, что она чуть не вскрикнула. Она сжала кулаки, чувствуя, как холодное металлическое кольцо на пальце впивается в кожу. Оно больше не пульсировало связью. Оно было просто холодным, мёртвым куском металла с трещинами. Тишина в нём была хуже любой боли. Где-то там, в своём мрачном особняке, Драко делал свой выбор. Или уже сделал. Она не знала. Эта неизвестность грызла её изнутри, отвлекая от предстоящего кошмара лишь на секунды, чтобы тут же вернуть её к ещё большей боли.

Она вспоминала его. Не того язвительного, надменного слизеринца с первого курса. А того, каким он стал. Человека с глазами, полыми от ужаса после ночного кошмара. Человека, чьи руки могли быть невероятно нежными, когда он думал, что она спит. Человека, который целовал её в ледяном душе, как будто хотел через этот поцелуй вдохнуть жизнь. Он говорил «моя» с таким отчаянием, будто это слово было его последним якорем в бушующем море.

«Решай», — сказала она ему. И теперь, глядя на смеющихся родителей, она поняла всю чудовищную тяжесть этого слова. Она просила его выбрать между всем, что он знал, и... ей. Между долгом и чувством. Между выживанием в знакомом аду и прыжком в неизвестность.

А что выбирала она сама? Она выбирала их. Всех, кого любила. Гарри. Рона. Джинни. Даже этих нелепых, ставших родными слизеринцев — Блейза, Тео, даже колючую Пэнси. И его. Особенно его. Даже если он выберет не её. Она хотела, чтобы он жил.

И чтобы они жили — Уэнделл и Джинн Грейнджер, её мама и папа, которые верили, что их умная, целеустремленная дочь учится в престижной магической школе-интернате по особой программе. Они не знали о Волан-де-Морте. О Пожирателях. О том, что их дочь — «грязнокровка» в чьём-то смертельном списке. Они были беззащитны.

План созрел в её голове не сегодня. Он зрел месяцами, с тех пор как война перестала быть абстрактной угрозой. Она изучала заклинания, читала мрачные трактаты о защите разума, консультировалась с книгами по магловской психологии. Она знала, что делает. И от этого знанию не становилось легче.

Она тихо вышла из гостиной и поднялась наверх, в свою комнату. Здесь всё ещё хранились следы её детства: полки с книгами (ещё до того, как она узнала о магических томах), коллекция ракушек с моря, плюшевый бегемот. Она села на кровать и вытащила из сумочки маленькую, изящную волшебную палочку (не свою основную, а запасную, купленную однажды «на всякий случай» в «Магазине Волшебных Палочек Олливандера» — инстинкт, который сейчас, возможно, спасёт её родителей).

Её пальцы дрожали. Она закрыла глаза, пытаясь собраться. Вспомнила инструкции из книги «Неизгладимые чары: этика и практика». Нужна абсолютная ясность ума. Чёткая визуализация. И… любовь. Любовь как двигатель, а не боль как топливо. Она должна сделать это из любви, иначе чары получатся чёрствыми, грубыми, могут сломать что-то в их психике. И она уже никогда не сможет вернуть им то что собирается забрать.

Она глубоко вдохнула. Представила их лица. Их смех. Запах папиного одеколона и маминого яблочного пирога. Их гордость за неё. Их безопасный, скучный, прекрасный магловский мир.

Потом она представила кошмар. Пожирателей, врывающихся в эту дверь. Зелёный свет заклинания «Авада Кедавра», рассекающий уют гостиной. Их бездыханные тела на том самом диване, где они сейчас смеялись.

Дрожь прекратилась. На смену ей пришла ледяная, безжалостная решимость. Та самая, что заставляла её драться с троллем, летать на гиппогрифе и противостоять дементорам. Решимость защитить своих.

Она спустилась вниз. Родители всё ещё смотрели телевизор. Она остановилась в дверном проёме, палочка была спрятана в рукаве.

— Мама, папа? — её голос прозвучал чуть хрипло.

Они обернулись, улыбаясь.

— Что, дорогая? Уже пора спать? — спросила Джинн.

— Я… я хочу вам кое-что показать, — сказала Гермиона, и её сердце разорвалось на части. — Это важно.

Они переглянулись, немного удивлённые, но доверчивые. Они всегда доверяли ей.

— Конечно, — встал Уэнделл. — Что такое?

Она вошла в комнату, ощущая, как каждый шаг отдаётся в висках тяжёлым гулом. Она остановилась перед ними. Видела морщинки в уголках маминых глаз, седую прядь в папиных волосах, которую он так не любил. Видела любовь в их взглядах.

— Я люблю вас, — выдохнула она. И это была не часть ритуала. Это была самая чистая правда её жизни. — Больше всего на свете.

И прежде чем удивление на их лицах смогло смениться на беспокойство, она выхватила палочку.

— Obliviate!

Белый, ослепительный свет вырвался из кончика палочки. Не зелёный, не красный. Чистый, почти слепящий. Он ударил не в лоб, а в пространство между ними, расширяясь, как купол. Гермиона чувствовала, как её собственная магия, её воля, её любовь и её отчаяние вливаются в заклинание, придавая ему невероятную, хирургическую точность.

Она не стирала их личность. Не стирала их любовь друг к другу. Она стирала себя. Всё, что было связано с Гермионой Джин Грейнджер, их дочерью-волшебницей. Каждое воспоминание, начиная с того дня, когда пришло письмо из Хогвартса. Она заменяла их новой, тщательно сплетённой историей. Они — Мартин и Моника Уилкинс (новые имена, новые документы, уже подготовленные ею с помощью магии). Они дантисты, решившие начать новую жизнь в Австралии, вдали от надоевшего Лондона. У них нет детей. Они мечтают о спокойной жизни у океана. Они счастливы друг с другом.

Свет заполнил комнату, вытеснив на мгновение все тени. Гермиона видела, как лица родителей застывают, глаза становятся пустыми, стеклянными. Она чувствовала, как тончайшие нити памяти, связывающие её с ними, рвутся одна за другой. Это была физическая боль, хуже любого заклинания. Она сжала зубы, чтобы не закричать, и продолжала удерживать чары, вплетая новую историю в ткань их сознания.

Свет погас так же внезапно, как и возник.

В гостиной стояла тишина. Уэнделл и Моника Уилкинс моргнули, оглядываясь вокруг с лёгким недоумением, как будто выйдя из лёгкого транса. Они увидели девушку с палочкой в руке.

— Извините, — сказала Гермиона, и её голос был удивительно спокоен, почти посторонний. — Я... я ошиблась адресом. Простите за беспокойство.

Она опустила палочку. Они смотрели на неё без страха, без узнавания. С легкой вежливой отстранённостью.

— Ничего страшного, дорогая, — вежливо улыбнулась Моника Уилкинс. — С кем не бывает.

Гермиона кивнула, развернулась и вышла из гостиной. Она прошла через прихожую, открыла входную дверь и вышла на холодную, тёмную улицу. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.

Она стояла, прислонившись спиной к стене их — уже не её — дома, и давила кулаками на глаза, чтобы не зарыдать. В горле стоял ком, всё тело тряслось от подавленных рыданий. Она только что совершила самое ужасное, самое милосердное предательство на свете. Она стала сиротой по собственному желанию.

Она посмотрела на окно гостиной. Тёплый свет всё ещё лился из него. Там сидели два счастливых человека, которые её не знали. Они были в безопасности. Это было всё, что имело значение.

Она сунула палочку в карман, подняла воротник плаща и быстро заша прочь по темной улице, растворяясь в ночи. Ей нужно было вернуться в Хогвартс. К войне. К друзьям. К Гарри.

К возможности, что где-то там, в своём личном аду, другой человек, с треснувшим кольцом на пальце, тоже сделал свой страшный выбор. И, возможно, их пути ещё пересекутся. Но теперь у неё не было тыла. Не было дома, куда можно вернуться. У неё было только будущее, которое нужно было отвоевать.