Я знаю ты любишь меня тоже (2/2)
Гермиона посмотрела на его ладонь — длинные пальцы, бледную кожу, линию жизни, пересекающую её. Она подняла взгляд на его лицо. И медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление воздуха, положила свою ладонь поверх его.
Контакт. Тепло. И снова — тихий, сдерживаемый разряд магии, но на этот раз он был не резким, а глубоким, вибрирующим, как отзвук колокола.
— До конца года, — чётко сказала она, заключая условие.
— До конца года, — так же чётко согласился он.
Их пальцы сплелись всего на секунду, прежде чем они разомкнули руки. Но этого было достаточно. Библиотечный пакт был скреплён. Не на пергаменте, не клятвой, а молчаливым согласием двух солдат, нашедших в окопе противника не монстра, а измождённого, такого же запутавшегося человека.
Когда они выходили из библиотеки, гася лампы, снег за окном уже перестал падать. На чёрном бархате неба сияли холодные, яркие звёзды.
***
Они больше не собирались только в библиотеке. Их стихийная «штаб-квартира» мигрировала в гостиную главных старост. Там, в уютной комнате они проводили вечера.
Тео и Гермиона сражались в волшебные шахматы с таким азартом и изощрённостью, что фигуры иногда отказывались подчиняться, возмущаясь слишком жертвенными или коварными ходами. Блейз и Джинни, свернувшись калачиком в одном кресле, вместе продирались через «Травологию для продвинутых», и Джинни с удивлением обнаружила, что Блейз знает поразительно много о ядовитых тропических растениях – «семейное хобби», – как он сухо объяснил.
Гарри и Пэнси нашли свой угол у камина. Они не играли и не учились. Они просто существовали рядом. Иногда Пэнси читала какую-нибудь светскую хронику из старого журнала, а Гарри чистил свою метлу, и тишина между ними была густой, но не давящей. Однажды он молча протянул ей тряпку, когда та испачкала пальцы сажей, поправляя поленья. Она молча взяла.
Луна и Тео были самой невероятной парой. Он, закоренелый скептик, ловил каждое её слово о гипногрифах-невидимках. «Но если их никто не видит, – спрашивал он однажды, подперев голову рукой, – как мы можем быть уверены, что они гипногрифы, а не, скажем, особенно стеснительные туманные кондо́ры?» Луна задумалась. «По звуку крыльев. У гипногрифов он похож на шёпот забытых имён». Тео не засмеялся. Он кивнул, как учёный, получивший ценную гипотезу.
Но центром, осью, вокруг которой вращался этот новый мир, оставались Драко и Гермиона. Их перемирие было подобно тончайшему льду на озере – прозрачному, выдерживающему вес, но готовому треснуть от одного неверного движения. Они не касались друг друга. Не вспоминали тот вечер с огневиски. Но граница между «врагами» и «союзниками» стёрлась, сменившись сложным, нервным полем «чего-то ещё».
Они научились понимать друг друга без слов. На собрании старост одним взглядом Драко мог указать на подлог в отчёте Захарии Смита, а Гермиона – тут же предъявить неопровержимые цифры. Когда профессор Снейп на занятии язвительно спросил Драко, не слишком ли он «увлёкся светской жизнью в ущерб тёмным искусствам», Гермиона, не дожидаясь, пока он сообразит колкий ответ, подняла руку и задала такой витиеватый, сложный вопрос о противоядии к редкому яду, что Северус, заинтригованный, забыл о Малфое на полчаса. Драко потом не сказал «спасибо». Он лишь кивнул ей, проходя мимо, и положил на её учебник шоколадную лягушку.
Любовные линии, зародившиеся на балу, крепли в тишине снежных дней.
Блейз и Джинни часто исчезали на прогулках к Озеру, теперь скованному молочно-белым льдом. Они не говорили о войне, о семьях, о будущем. Они говорили о квиддиче, о глупости профессора Трелони, о вкусе сливочного пива. Однажды Джинни поскользнулась на обледеневшем мостике. Блейз поймал её, и его руки остались на её талии даже после того, как она обрела равновесие. Она не отстранилась. С тех пор они ходили, держась за руки, его тёмные пальцы сплетались с её веснушчатыми, и это было так естественно, будто так и должно было быть всегда.
Гарри и Пэнси вернулись в начальную точку соприкосновения – астрономическую башню по ночам. Они курили и почти не говорили. Они просто стояли у парапета, плечом к плечу, глядя, как звёзды протыкают чёрный бархат неба. Мороз сковывал дыхание, рисовал иней на камнях. Однажды Пэнси, дрогнув от холода, накинула поверх своей тонкой мантии шарф Гарри – полосатый, красно-золотой, забытый им на скамье. Он увидел это, но не забрал. Шарф так и остался у неё – яркий, тёплый, чужеродный и в то же время свой кусок его мира в её строгом, холодном царстве. Это был немой обмен заложниками: его шарф на её молчаливое присутствие.
Тео и Луна были феноменом. Он начал вести конспект её теорий, называя его «Полевым руководством по Лавгудологии». «Сегодняшнее наблюдение, – писал он с невозмутимой серьёзностью, – субъект утверждает, что облака – это не конденсированная влага, а мысли великанов, которые им наскучили и они их выдохнули. Гипотеза требует проверки в безветренную погоду». Луна, заглядывая через плечо, одобрительно кивала: «Очень аккуратно. Ты мыслишь красивыми, прямыми линиями. Как паркет».
Что касается Драко и Гермионы…
Однажды снежным вечером, когда метель вымела все коридоры и отменила все планы, они все оказались в пустом классе Защиты от Тёмных Искусств. Тео (подозрение падало именно на него) притащил магнитофон и кассету с маггловской музыкой. Зазвучали драйвовые, победные риффы Queen.
— Что это за варварские звуки? — поморщился Драко, стоя у стены, но его нога уже непроизвольно отбивала ритм.
— Это Фредди Меркьюри, невежда, — огрызнулась Гермиона, но её глаза смеялись.
Блейз и Джинни первыми сорвались с места. Их танец был неуклюжим, смешным, полным спотыканий и смеха. Гарри и Пэнси улыбнулись – впервые за долгое время Гарри улыбнулся по-настоящему, широко и беззаботно. Луна кружилась одна, напевая что-то своё, её блёстки ловили свет. Тео смотрел на неё, и в его обычно насмешливом взгляде было что-то новое – чистое, почти благоговейное восхищение.
Драко стоял в стороне, наблюдая, с невыразимым лицом. Гермиона подошла к нему, всё ещё покачиваясь в такт музыке.
— Что, Малфой? Боишься уронить достоинство? Здесь нет твоих слизеринских шпионов.
— Я просто выбираю партнёра, Грейнджер, — ответил он, и в его голосе не было привычной колкости. Была лишь тихая уверенность.
И прежде чем она успела что-то ответить, он взял её за руку и вывел в центр комнаты. Это не был изящный вальс с бала. Это была неловкая, залихватская, импровизированная пляска под гитарное соло. Они спотыкались, наступали друг другу на ноги, смеялись до слёз, глядя в глаза друг другу. И в этом смехе, в этой музыке, в этом тепле от близости растворились все последние маски, все титулы, вся гнетущая тяжесть мира, оставшегося за стенами замка. Он кружил её, она откидывала голову, и на мгновение всё было просто: мальчик, девочка, музыка и снег за окном.
Позже, когда граммофон умолк и все, уставшие и довольные, разошлись по своим башням, Драко и Гермиона оказались вдвоём в тихой гостиной. Снег за окнами валил густыми, гипнотизирующими хлопьями, заволакивая всё белым.
— Когда он растает, — тихо сказала Гермиона, глядя на метель, — всё вернется. Война. Стороны. Долг. Крестражи. Всё.
— Знаю, — так же тихо отозвался Драко. Он стоял так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло через тонкую ткань рубашки.
— Что будет с нашим перемирием? С нашим… пактом? — её голос звучал неуверенно, в нём впервые за вечер прозвучала трещина.
Драко повернулся к ней. В его глазах, отражавших пламя факелов, не было холодности. Была та же сложная, взрослая серьёзность, что и утром после бала, что и в библиотеке.
— Перемирие закончится. Его условия – «до конца года». — Он сделал шаг ближе, сокращая и без того крошечную дистанцию. — Но это… — он запнулся, будто искал точное слово, — это. То, что сейчас между нами. Это нельзя отменить распиской. Даже если завтра мы снова наденем мундиры и возьмём в руки оружие. Это случилось.
Он не поцеловал её. Он просто поднял руку и прикоснулся пальцами к её щеке, проводя по линии скулы. Жест был поразительно нежным, почти робким, и от него по всему её телу пробежали мурашки.
— Я не могу обещать тебе счастливый конец, Грейнджер. Я не могу обещать даже, что не причиню тебе ещё боли. Моя жизнь… это минное поле. — Он замолчал, его взгляд стал тяжёлым. — Но я обещаю тебе вот что. До последнего дня этого года, ты для меня – не враг. Ты – Гермиона. И я запомню этот снег. И этот дурацкий танец. И этот шарф Поттера на Паркинсон. И то, как Нотт смотрит на Лавгуд, как на разгадку вселенной. И то, как Забини держит за руку твою подружку-Уизли, будто боится, что её унесёт ветром.
Гермиона закрыла глаза, прижавшись щекой к его ладони. В горле встал ком. Это были не слова любви. Это было что-то более честное, более страшное и более ценное. Это было признание реальности.
— И я запомню, — прошептала она. — Запомню, как ты смеёшься. По-настоящему. Не зло, а просто… смеёшься. И как ты отмалчиваешься, когда все спорят, но слушаешь. Всем существом слушаешь.
За окнами бушевала метель, стирая границы, загораживая будущее плотной, белой пеленой. Но здесь, в узком коридоре, в тёплом круге света от факелов, под тихое завывание ветра, семеро бывших врагов и двое, застрявших где-то между враждой и любовью, дали друг другу самое нерушимое из возможных обещаний. Не клятву верности. Не план спасения мира.
Обещание помнить. Помнить этот хрупкий, теплящийся во тьме огонёк понимания. Помнить, что под всеми мундирами, гербами и предрассудками бьются сердца. И что иногда, в самые тёмные зимы, можно найти тепло даже в самых неожиданных местах.
Они разошлись девушка пошла в сторону комнаты, не проронив больше ни слова. Но когда дверь за Гермионой тихо закрылась, а Драко остался стоять в гостиной, глядя на погасший камин, он понял, что война уже проиграна. Не Тёмным Лорду, не светлой стороне. А той чёрно-белой, простой картине мира, в которой он жил раньше. Снег за окном был чистым листом. И он, Драко Малфой, впервые в жизни боялся не того, что на нём напишут, а того, что ему самому придётся выбирать чернила.