Даже если запретишь-буду! (2/2)

– Ва-у. Ладно… принято. Клянусь, молчок.

– Наше глубочайшее почтение, леди, – прозвучал голос Блейза, в котором смешались уважение и явное веселье. – Мы… удаляемся. Приятного продолжения.

Послышались отступающие шаги. Дверь в гостиную снова открылась, и Драко (в её теле) вошёл обратно. Он закрыл дверь, облокотился о неё и посмотрел на Гермиону (в своём теле) с тем же хищным, самодовольным выражением, которое она видела на его лице накануне вечером.

– Ну что? – спросил он её голосом, полным сладкой язвительности. – Чаша расхлёбана? Проблема решена. Теперь у них есть простое, исчерпывающее и, что главное, *правдоподобное* объяснение. Никаких лишних вопросов. Они будут лишь тихо завидовать и уважительно кивать при встрече. Гениально, не правда ли?

Он прошёл мимо неё, направляясь к её комнате, и на прощание бросил через плечо:

– А счёт, кстати, пингвиненок, теперь ровный. 2:2. Ты выиграла раунд с поцелуем. Я выиграл раунд со спасением нашей общей шеи. Добро пожаловать обратно в игру.

***

Воздух был холодным и разреженным, пахнущим осенней сыростью, Гарри Поттер стоял у парапета, опираясь локтями на холодный камень, и смотрел в светлую бездну, раскинувшуюся под башней. В его пальцах, зажатая между указательным и средним, тлела сигарета. Неприметная, магловская. Он делал неглубокие, редкие затяжки, выпуская дым тонкой, дрожащей струйкой, которая тут же разрывалась ветром. Это был не ритуал, не бравада. Это было простое, усталое действие, помогающее отгородиться от мира хотя бы на эти несколько минут.

Сзади раздался чёткий, отрывистый стук каблуков по каменным ступеням. Гарри даже не обернулся. У него не было сил ни на кого. Пока он не услышал голос.

– Поттер.

Он слегка повернул голову. На верхней площадке стояла Пэнси Паркинсон. Она была одна. Её мантия была застёгнута на все пуговицы, волосы убраны в жёсткий, безупречный пучок. Она смотрела на него – нет, не просто смотрела, инспектировала – с тем выражением скептического презрения, которое, казалось, было намертво встроено в её черты.

Её взгляд скользнул с его лица на руку, держащую сигарету, и обратно. Губы искривились.

– Твоя кудрявая подружка подсадила тебя на эти… магловские вонючие привычки? – её голос был резким, как щелчок хлыста.

Гарри устало, почти незаметно, покачал головой и отвернулся обратно к пропасти. Он сделал ещё одну затяжку. Дым смешался с парой от его дыхания.

– Она не знает, что я курю, – произнёс он глухо, без эмоций. – И как бы я ни любил Гермиону… часовую лекцию о вреде курения я сейчас слушать не хочу. Так что, если тебе нечего сказать, кроме этого, можешь идти.

Он ожидал, что она фыркнет, бросит очередную колкость и удалится тем же чётким, воинственным шагом. Но вместо этого услышал, как её каблуки застучали ближе.

Пэнси подошла вплотную, в его личное пространство, нарушив все неписаные правила их шестилетней вражды. Прежде чем он успел отреагировать, её рука — быстрая, точная — мелькнула в воздухе. Она просто взяла сигарету у него из пальцев. Не вырвала. Конфисковала. Как будто это была её законная собственность.

Гарри обернулся нахмурившись, но она уже отступила на шаг. Девушка поднесла сигарету к губам, её движения были неестественно резкими, вымученными. Пжнси затянулась — глубоко, с каким-то вызовом. И сразу закашлялась. Не изящно, а грубо, гортанно, выгибаясь, хватая ртом холодный воздух. Слёзы выступили у неё на глазах.

Она отдернула руку, как от огня, и несколько секунд стояла, отвернувшись, давясь и пытаясь отдышаться. Потом, смахнув тыльной стороной ладони предательскую слезу, она повернулась к парапету и уставилась в темноту. В её позе была какая-то напряжённая, неестественная хрупкость. Она продолжала держать сигарету, как трофей, как доказательство чего-то, но больше не пыталась курить.

Минуту они стояли молча. Только ветер выл вокруг башни, да Пэнси пыталась подавить остаточные позывы кашля.

– Ну что, – наконец сказал Гарри, его голос был тихим, но в нём появилась едва уловимая, усталая насмешка. Он смотрел не на неё, а куда-то вдаль, на тёмные очертания Запретного леса. – А для тебя это теперь не станет «вонючей магловской привычкой»?

Пэнси резко повернула к нему голову. В её глазах, ещё влажных от кашля, вспыхнули знакомые искры гнева. Но этот гнев был смешан с чем-то другим. С замешательством. С обидой. Она посмотрела на сигарету в своих пальцах, как будто впервые её увидела.

– Это… – начала она, и её голос сорвался. Она сжала губы, заставив себя говорить ровно, с привычным высокомерием, которое теперь звучало фальшиво. – Это просто эксперимент. Чтобы понять, что такого находят в этой гадости… такие, как ты.

Она сделала вид, что снова собирается затянуться, но её рука дрогнула. Вместо этого она просто держала сигарету, наблюдая, как ветер быстро съедает пепел с её конца.

– Не стоит, – сказал Гарри неожиданно мягко. Он протянул руку. – Верни. А то задохнёшься здесь, и мне придётся объяснять Снейпу, почему я довёл до смерти слизеринскую принцессу никотиновым удушьем.

Пэнси замерла, глядя на его протянутую ладонь. На её лице шла борьба. Сдать сигарету – признать поражение. Оставить – продолжать мучительный фарс. В конце концов, с коротким, раздражённым фырканьем, она сунула ему почти догоревший окурок обратно в руку. Их пальцы не коснулись.

– Ты отвратителен, Поттер, – пробормотала она, снова отворачиваясь к только восходившему солнцу, но уже без прежней агрессии. Просто как констатацию факта.

– Знаю, – так же тихо ответил Гарри, докуривая последнюю затяжку и раздавливая окурок о камень. – Добро пожаловать в клуб.

Он ещё минуту постоял, глядя на её напряжённый профиль, освещённый бледным солнечным светом, потом молча развернулся и пошёл к лестнице. Он обернулся, его силуэт вырисовывался в проеме лестницы.

— Паркинсон, — его голос прозвучал резко, нарушая хрустальную тишину раннего утра и собственные мысли.

Она слегка вздрогнула, но не обернулась, лишь настороженно замерла.

— Если бы тебя… бросили. Чтобы «защитить». Ты была бы против?

Вопрос повис в холодном воздухе, нелепый и слишком личный для них двоих. Пэнси медленно повернула к нему голову. В её глазах не было ни злости, ни насмешки. Была пустота, куда более страшная.

— Со мной так уже поступили, — сказала она просто, без интонации. Её голос был плоским, как поверхность того самого озера внизу.

Гарри замер. Он не ожидал такого ответа. Он думал услышать язвительную отповедь о том, что её никогда бы не посмели тронуть, что она не из тех, кого нужно защищать. Но не это.

— И… как? — спросил он тише, сделав шаг назад на площадку.

Пэнси пожала одним плечом, легкое, почти небрежное движение, которое контрастировало с мертвенной серьезностью её глаз.

— Это больно, — произнесла она, и в этих двух словах был сконцентрирован целый мир страдания. — Настолько, что ты каждое утро перед завтраком приходишь сюда, — она кивнула в сторону парапета, — и думаешь… если я скинусь отсюда… поймёт ли он наконец, что не защитил, а лишь поднес меня к смерти на блюдечке с голубой каемочкой?

Она сказала это так спокойно, так буднично, что у Гарри по спине пробежали мурашки. Это не был театральный жест, не попытка вызвать жалость. Это было холодное, логичное рассуждение загнанного в угол существа. Он видел девочку, которую оттолкнули во имя её же блага. Которая теперь стоит на краю и вычисляет, станет ли её падение достаточно громким, чтобы тот, кто её толкнул, наконец услышал.

Он кивнул. Коротко, резко. Не из сочувствия к ней лично, а из признания общей, уродливой правды.

— Не прыгай, Паркинсон, — сказал он, и его голос был грубым, почти недружелюбным. В нём не было утешения. Был приказ. Факт. — Не порти место моего покоя.

И с этими словами он развернулся и наконец ушёл, его шаги поспешно затихли в глубине лестницы.

Пэнси осталась одна. На её щеке блеснула одинокая слеза, которую она тут же смахнула с таким же ледяным презрением, как если бы это была пыль. Но в её груди, сжатой в тиски боли и гнева, что-то дрогнуло. Кто-то *увидел*. Не её маску, не её фамилию, а эту тихую, самоубийственную ярость. И этот кто-то был Гарри Поттер, которого она ненавидела всей душой.

Он не предложил помощь. Не сказал добрых слов. Он просто приказал ей не пачкать его убежище. И почему-то в этом грубом, эгоистичном замечании было больше искренности, чем во всех сладких речах, которые она слышала от «своих». Она сделала последний глубокий вдох, пахнущий теперь не только дымом, но и холодной свободой отчаявшегося человека, и медленно отошла от парапета.

Место его покоя осталось незапятнанным.