Я любить тебя буду — Можно? (2/2)

Он допил вино и поставил стакан со звонким стуком.

– Так что твой Поттер – не уникальный идиот. Он просто… следует тому же дурацкому сценарию. Разница лишь в том, что моя Пэнси теперь любит и ненавидит меня молча, а твоя Джинни… – он махнул рукой в сторону окна, за которым лежало озеро, – ищет тихую гавань в странном месте. Может, ей в этом смысле повезло больше.

В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Не неловкой, а тяжёлой, наполненной непривычным признанием общей боли, общей человеческой глупости, которая не делала скидок на фамилии и факультеты.

– Я не знаю, что хуже, – прошептала Гермиона. – Видеть, как рушится чужое счастье из-за тупости… или понимать логику этой тупости.

– Добро пожаловать в мир взрослых решений, Грейнджер, – сказал Драко, и в его голосе снова прозвучал привычный, циничный оттенок, но теперь он казался скорее защитой, чем оружием. – Он отвратителен, несправедлив и полон глупцов, разбивающих сердца во имя спасения душ.

Он поднялся, взяв пустую бутылку.

– Мне пора. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Малфой, – ответила Гермиона, не поднимая на него глаз.

Когда дверь за ним тихо закрылась, она сидела ещё долго, глядя на два пустых стакана, стоявших рядом – её и его. Отражение в тёмном стекле было смазанным, нечётким. Как и границы между правильным и неправильным, врагом и… кем-то, кто просто оказался в той же штормящей лодке, пусть и на другом её конце.

«Нотт ещё ответит за это», — подумал он с тупой яростью, глядя на свое отражение в зеркале. Но даже эта мысль была какой-то вялой, формальной.

А потом, уже лёжа в кровати в своей комнате, глядя в темноту, он поймал себя на странной мысли которая не имела никакого смысла, но от которой он не мог избавиться.

Она выглядела ужасно. С заплаканными глазами, опухшим лицом. Совершенно не так, как всегда. В этом была какая-то своя, искажённая, но всё же непримиримая красота. Красота чего-то несломленного. Даже когда всё внутри, казалось, уже разбито.

Он резко перевернулся на бок, стараясь выкинуть эту чушь из головы. Завтра он будет снова тем, кем должен быть. Холодным.

Но сегодня… сегодня он видел в ней что-то ещё. Что-то, что заставило его подойти к её двери с самым дурацким предлогом в истории магии. И что-то, что, возможно, на секунду, заставило её забыть о причине своих слёз.

И как бы он ни злился на себя, на Нотта и на весь мир, где-то в самой глубине, в том месте, которое он никогда никому не показывал, теплилось крошечное, непрошенное чувство. Не гордость. Не удовлетворение. Скорее… тихое, неуместное удивление. От того, что даже в самом абсурдном и унизительном поступке иногда может скрываться что-то, что не является полностью бессмысленным.

***

Гермиона проснулась от странного ощущения во первых она была в своем теле– во вторых её щеку давила не привычная подушка, а что-то твёрдое, теплое и… ритмично поднимающееся. Запах. Не корица и пергамент. Чистый, холодный, с едва уловимыми нотами дорогого мыла и чего-то ещё, глубокого и пряного – запах Малфоя.

Она открыла глаза, и мозг, обычно такой быстрый, на секунду завис в попытке обработать данные. Тёмно-серый, почти чёрный бархат дивана в гостиной старост. А не её клетчатое покрывало. Потолок с резными балками. А не её книжные полки. Она медленно потянулась, и её пальцы вместо пустого пространства наткнулись на что-то… живое. Кожу. Теплую, гладкую кожу щеки, легкую щетину, четкую линию скулы.

Осознание ударило, как ледяной душ.

Она резко дёрнулась, отпрянула и скатилась с дивана на пол, завернувшись в край собственной, изрядно помятой, мантии. Сердце колотилось где-то в горле.

На диване, развалясь с непринуждённостью, достойной римского патриция на пиру, лежал Драко Малфой. Его рубашка была расстёгнута на пару пуговиц, волосы, обычно идеально уложенные, сейчас падали на лоб мягкими прядями. И на его лице расцветала самодовольная, ленивая улыбка, а в серых глазах стоял неприкрытый, довольный интерес.

– Ах, просыпается, – произнёс он, голос был хрипловатым от сна и вина, но полным невыносимого торжества. Он медленно приподнялся на локте, изучая её с головы до пят. – И с такой энергией. Приятно видеть.

Гермиона, всё ещё сидя на полу, пыталась собрать в кучу разбегающиеся мысли. Что произошло? Они пили вино. Говорили. Потом он ушел к себе… а дальше пустота. И вот это.

– Что… – она сглотнула, пытаясь придать голосу твёрдости. – Что произошло? Почему я… мы…

– О, ничего такого, что нарушало бы устав Хогвартса или твои пуританские принципы, не волнуйся, – он махнул рукой, и его улыбка стала ещё шире, ещё более дразнящей. – Ты просто… перестала бороться с гравитацией где-то на третьем допросе о моральных принципах спасателей гиппогрифов. А я, в безграничном великодушии, решил не оставлять старосту-напарницу валяться на полу. Диван показался цивилизованнее.

Он сделал паузу, позволив её воображению нарисовать картину, от которой кровь ударила ей в лицо.

– А потом, – продолжил он, притворно задумчиво, – ты во сне что-то бормотала про «несправедливые системы оценок» и… нашла мою грудь весьма подходящей подушкой. Кто бы мог подумать. Ладно расслабься все не так было, наверное а может и да.

«Горячая ты оказалась, пингвиненок». Фраза прозвучала с такой ясностью. От этого ей стало ещё жарче.

– Ты… ты что-нибудь… мы не… – она не могла даже выговорить.

– Целовались под луной и клялись в вечной любви? – он закончил за неё, приподняв одну белокурую бровь. – Увы, да. Ты потом храпела. Тихо, но факт. Разочарована?

В его тоне было столько наглого, самовлюблённого веселья, что ярость наконец прорвалась сквозь шок и смущение.

– Я не храплю! – выпалила она, поднимаясь на ноги и отряхивая мантию с таким видом, словно стряхивала с себя его присутствие. – И ты… ты специально! Ты мог разбудить меня! Или… или уйти! И почему ты меня не отталкивал?!

– И лишить себя такого зрелища? – он притворно ужаснулся, наконец спуская ноги с дивана и сидя, глядя на неё снизу вверх. – Проснувшаяся Грейнджер, дезориентированная и румяная – это бесценно. Это лучше, чем утренний кофе.

Он встал, потянулся, и суставы хрустнули. Его движения были плавными, полными уверенности в себе, которая сводила её с ума.

– А что касается «специально»… – он наклонился к ней, снизив голос до интимного, дразнящего шёпота. Его дыхание пахло мятой. – Может, мне просто понравилось, как ты прижимаешься, когда теряешь контроль над своими моральными устоями. Не ожидал, что под этой мантией бушует такой огонь, пингвиненок.

И он подмигнул. Откровенно, нагло, победно.

Прежде чем она успела извергнуть поток проклятий, или, что более вероятно, швырнуть в него ближайший тяжёлый том, он уже ленивой походкой направлялся к своей комнате.

– Не забудь расписание патрулей на сегодня! – бросил он через плечо уже почти у двери. – И, Грейнджер… спасибо за компанию. Это было… освежающе.

Дверь в его комнату закрылась с тихим щелчком.

Гермиона осталась стоять посреди гостиной, вся пылающая, с взъерошенными волосами и умом, который лихорадочно пытался восстановить события вечера и одновременно вытеснить эту… эту картинку: она, спящая на его груди.

«Пингвиненок». Чёрт побери. Чёрт побери его, его улыбку, его запах и этот… этот бархатный диван!

***

Гермиона, стараясь сохранить ледяное достоинство, преследовала Малфоя вопросами при каждом удобном случае: в гостиной старост, в пустом коридоре после зельеварения, трансфигурации и даже на лестнице, ведущей в библиотеку.

– Малфой, это серьезно. Я имею право знать, что произошло.

– Произошло то, что ты украла мой сон и половину дивана, Грейнджер. Больше никаких претензий не имею, – отмахивался он, не замедляя шага.

– Мы просто… уснули? И всё? Ты ничего не делал?

Он останавливался, поворачивался к ней, и на его лице расцветала та самая невыносимо самодовольная улыбка.

– «Делал»? О, какие интересные фантазии тебя посещают. Может, расскажешь подробнее, что именно ты подразумеваешь под «делал»? Так, для протокола.

Она краснела до корней волос и злилась на себя за эту слабость. Она развернулась и ушла.

***

Наконец, когда она, уже отчаявшись, приперла его к стене в пустом классе Защиты от Тёмных искусств (эхо от их шагов звучало гулко и угрожающе), он, похоже, устал от игры в кошки-мышки.

– Грейнджер, – сказал он, скрестив руки на груди и глядя на нее с преувеличенным терпением. – Перестань. Это бесполезно.

– Я не перестану, пока не узнаю правду!

– Правда в том, – он наклонился к ней, и его голос стал низким, почти ласково-ядовитым, – что я скорее подружусь с твоим святым Поттером. Буду ходить с ним за ручку, обсуждать светлую магию и совместно вышивать крестиком гербы наших семейств. Стану лучшим другом Вестнику Света и буду на «ты» с его золотым мракоборцем-крёстным.

Он выпрямился, и в его глазах вспыхнул азартный, хищный блеск.

– Я скорее это сделаю, чем расскажу тебе.

Гермиона замерла, ловя каждое слово, пытаясь отделить правду от насмешки.

– Почему? – выдохнула она. – Почему нельзя рассказать?

Потому что, дорогая моя, – он улыбнулся, и эта улыбка была чистой, безжалостной радостью охотника, – это моя козырная карта. Моя страховка от твоего праведного гнева. Мой личный, маленький чёрный ящик. Пока я его не вскрываю, у тебя в голове будут крутиться самые дикие, самые нелепые предположения. Ты будешь краснеть при одной мысли обо мне. Будешь ловить мой взгляд и отводить глаза. Ты будешь нервничать.

Он сделал шаг назад, к двери, уже чувствуя победу.

– А если я всё расскажу… станет скучно. Исчезнет этот восхитительный, пунцовый оттенок на твоих щеках. Пропадёт та дрожь в руках, когда ты пытаешься делать вид, что ничего не было. Я потеряю возможность время от времени намекнуть на «ту самую ночь» и наблюдать, как из тебя вылетает пар. А это, поверь, – он подмигнул ей, последний, дерзкий аккорд, – лучшее развлечение в этом унылом замке.

И он вышел, оставив её одну в пустом классе, с головой, полной хаотичных, стыдных образов, и с твёрдым, горьким пониманием: он выиграл этот раунд. Он владел информацией, а значит, владел ситуацией. И самое противное было в том, что он наслаждался этим. Наслаждался её замешательством, её унижением.

Она сжала кулаки. Хорошо. Пусть. Пусть думает, что держит её на крючке. Но Гермиона Грейнджер не та, кто сдаётся. Она найдёт способ выяснить правду. Или… найдёт способ сделать так, чтобы его «лучшее развлечение» обернулось против него самого.

Мысль об этом заставила её губы тронуть подобие улыбки. Не такой беззаботной, как у него. Более хитрой, более расчётливой. Игра только начиналась.