Часть 7 (1/2)

Глава 7

The Architecture of Absence

Натаниэль не мог усидеть на месте. Он метался по просторной гостиной, его тело было сжатой пружиной, готовой сорваться в неконтролируемом движении. Пол под ногами молчал, поглощая шаги его кроссовок. Маршрут был отточен до автоматизма: шесть шагов до камина из черного мрамора, где холодный пепел напоминал о вчерашней попытке успокоить нервы, резкий разворот, семь шагов до панорамного окна, за которым простирался ухоженный сад, подернутый легкой дымкой предвечерней влаги.

Каждый раз, оказываясь у стекла, его голубые глаза, выискивали на подъездной аллее признаки черного автомобиля с гостями. Каждый раз, не находя его, его бледное, веснушчатое лицо становилось еще суровее, а тонкие губы сжимались в узкую, белую ниточку. Он чувствовал, как мышцы на спине и плечах каменеют от напряжения, будто готовясь к удару, который никак не мог последовать.

Рико захотел встретить их сам. Один. Эта мысль гвоздем сидела в мозгу, горячим и невыносимым. Он отменил все встречи, отложил все сделки, похоронил под сукном все дела клана. Весь его огромный, опасный мир сузился до размеров этой роскошной, но бездушной гостиной и до мучительной картинки перед глазами: Рико, такой всегда собранный и язвительный, сейчас сидит напротив своего брата-тюремщика, пытаясь найти слова там, где годами была лишь пустота.

Жан и Кевин молча наблюдали за его метаниями, устроившись на низком диване из темной кожи. Жан откинулся на спинку, его фигура казалась расслабленной, но серые глаза, скользящие за каждым движением Натаниэля, выдавали скрытое напряжение. Кевин сидел прямо, его изумрудные глаза были прищурены, а пальцы нервно перебирали край свитера. Они сказали, что все в порядке, что справятся. Но Натаниэль знал — для них Ичиро навсегда останется немым укором, стражем у ворот ада, который мог их освободить, но не сделал этого. Он понимал их леденящую обиду. И он понимал кривую, искалеченную логику Ичиро, с его маниакальным понятием долга и семьи. Ичиро, который твердил, что привязанность Натаниэля к троим мальчикам из «Гнезда» станет его погибелью. И тот же Ичиро, нашедший Наоми, теперь вдруг захотел стать «братом» для Рико. Это было нелепо. Болезненно и опасно нелепо.

Его мысли прервало резкое, почти невесомое движение. Эндрю, до этого неподвижно сидевший в глубоком кресле и наблюдавший за ним с тем остекленевшим, химически-ровным взглядом, вдруг поднялся. Он пересек комнату с тихой, кошачьей грацией и перехватил его на полпути к окну. Длинные, цепкие пальцы с железной уверенностью схватили Натаниэля за локоть, заставив того замерть на месте.

— Ты мечешься как насекомое. — прокомментировал Эндрю, его голос был ровным, слегка замедленным, будто доносящимся из-под толстой воды. — Надоело. Перестань.

Он не отпускал локоть, а потянул за собой к дивану, его сила была обманчивой для такого невысокого роста. Натаниэль, застигнутый врасплох этой внезапной телесностью, позволил отвести себя и почти грузно упал на мягкие подушки, взметнув облачко пыли в солнечном луче. Кевин приподнял бровь, вопросительно глядя на эту сцену. Жан просто смотрел, его лицо оставалось невозмутимым, но в уголках губ таилась тень интереса.

Эндрю стоял над ним, заслоняя свет, изучая его лицо с видом ученого, рассматривающего редкий экспонат. Он видел, как взгляд Натаниэля снова уплывает куда-то внутрь, в знакомый лабиринт тревог, вины и неподъемной ответственности.

— Земля вызывает Веснински, — пропел Эндрю высоким, насмешливым голосом и без всякого предупреждения щелкнул его по кончику носа коротким, точным движением.

Натаниэль вздрогнул, моргнул и резко отвел голову, по лицу пробежала волна раздражения.

— Прекрати.

— Заскучал. Ты невыносим, когда волнуешься. Скучный. Как бухгалтер перед аудитом.

Натаниэль фыркнул, снова почувствовав жгучую беспомощность, которую один лишь Эндрю мог в нем вызвать. Он поднялся с дивана, сбрасывая с себя невидимые оковы.

— Мне нужна вода.

Он направился на кухню, и Эндрю тут же поплелся за ним, как навязчивая, безумная тень, его кроссовки шоркали по полу. Натаниэль широким движением распахнул матовую дверцу огромного холодильника, откуда хлынул холодный воздух, пахнущий металлом и свежестью. Он достал бутылку с водой, чувствуя леденящий холод стекла на ладони, открутил крышку и сделал долгий, жадный глоток, стараясь не смотреть на Миньярда, который прислонился к дверному косяку, сливаясь с тенями коридора.

— Он справится, — заявил Эндрю, его голос прозвучал неожиданно четко, без привычного хихиканья. Он смотрел куда-то мимо Натаниэля, на стену, но видел, кажется, гораздо больше. — Твой Рико. Он не сломался там, у своего дядюшки-садиста. Не сломается и за чашкой чая с братцем.

— Ты не понимаешь всех нюансов, — отрезал Натаниэль, с силой ставя бутылку на столешницу. Звук гулко отозвался в тишине.

— О, нюансы, — Эндрю хихикнул, и это прозвучало резко и неестественно. — Нюансы — это когда тебя бьют по лицу или по почкам? Я всегда путаю. Вроде бы больно и там, и там.

Натаниэль повернулся к нему, готовый бросить колкость, отточенную и ядовитую, но увидел абсолютно пустое, отрепетированное выражение лица. Маску, за которой скрывалась бездна. Или ничего. Или все сразу.

— Он не хочет, чтобы я был там. Он должен сделать это сам, — проговорил Натаниэль больше для себя, глядя на собственное отражение в темной поверхности столешницы.

— Ну конечно. А ты должен тут биться в истерике, как подросток перед первым свиданием. Очень продуктивно. Мне скучно. Развлекай меня.

— Иди займись чем-нибудь. Наточи ножи. Испугай соседей.

— Ты занятее всех. И страшнее.

В этот момент зазвонил телефон Натаниэля, лежавший на столешнице. Вибрация заставила его подпрыгнуть, как живого. Он рванулся к нему, сердце на мгновение замерло, а потом заколотилось с новой силой. На экране горело имя «Рико». Он схватил аппарат, холодный и гладкий, и резко поднес к уху, выдыхая:

— Да?

Эндрю не сводил с него глаз, его хихиканье стихло, сменившись странной, сосредоточенной тишиной.

— Все в порядке, — донесся спокойный, но до предела усталый голос Рико. — Мы едем. Минут через десять будем.

— Как ты? — голос Натаниэля прозвучал хрипло.

— Жив. Цел. Немного устал. Ичиро… Он пытается. Словно читает инструкцию по сборке мебели на непонятном языке, но пытается. Это… странно.

Натаниэль закрыл глаза, чувствуя, как огромный, давящий камень с плеч сваливается куда-то в нутро, оставляя после себя лишь легкую, предательскую дрожь в коленях.

— Хорошо. Ждем.

Он положил трубку, и его пальцы на мгновение сжали холодный корпус телефона с такой силой, что кости побелели. Он облокотился о холодную столешницу, смотря в идеально чистый пол, чувствуя, как адреналин медленно отступает, сменяясь ледяной пустотой.

— Ну? — спросил Эндрю. Его голос вернул Натаниэля в реальность.

— Едут. Все нормально.

— Ура. — безэмоционально прокомментировал Эндрю. — Можно теперь перестать ходить по потолку? А то уже голова кружится от твоих метаний.

Натаниэль выпрямился и посмотрел на него. На его безумного, опасного, абсолютно непредсказуемого хранителя, который оказался единственным, кто смог грубо, но эффективно отвлечь его от саморазъедающей тревоги. Словно криком вытащил из паники.

— Можно.

— Отлично. Теперь пойдем и скажем драматичной королеве и его франко-канадской тени, что брат Рико едет в гости на чай с печеньками. Это должно быть весело. Держу пари, Кевин уже репетирует истерику.

Эндрю развернулся и пошел обратно к своему креслу. Его движения были плавными, почти ленивыми. Он плюхнулся в кресло, запрокинул голову и уставился в потолок, его пальцы принялись бесшумно отбивать сложный ритм по мягким подлокотникам. Казалось, он полностью выпал из ситуации, растворился в своем химическом мире. Но Натаниэль знал — это обманчивое впечатление. Эндрю видел и слышал все. Его уход в себя был просто другой формой наблюдения.

Жан первым нарушил молчание. Он медленно поднялся с дивана, его высокая фигура заслонила свет от лампы.

— Они едут? — голос был низким, бархатным, но в нем прозвучала стальная нотка. Он не уточнял, кто именно. В этом не было нужды.

Натаниэль лишь кивнул, его взгляд скользнул по лицам друзей. Кевин все так же сидел, выпрямившись, его пальцы сжали край свитера до побеления костяшек. Его лицо, обычно выражавшее надменность или драматизм, сейчас было странно пустым, как чистое полотно. Он смотрел в пространство перед собой, не видя ничего.

— Десять минут, — добавил Натаниэль, и его собственный голос прозвучал чужим, отдаваясь эхом в слишком тихой комнате.

Он прошелся к окну, на этот раз не для того, чтобы искать машину, а чтобы скрыть дрожь в руках. Он уперся лбом в прохладное стекло. За окном мир был спокоен и безмятежен. Зелень листьев, синева неба, щебет птиц — все это казалось насмешкой над бурей, бушевавшей внутри него. Он чувствовал на себе тяжелый, оценивающий взгляд Жана, ощущал нервную энергетику Кевина и видел краем глаза абсолютно расслабленное, но бдительное тело Эндрю в кресле.

Он представил себе Рико. Его сжатые челюсти, прямой взгляд, упрямый подбородок. Он представил Ичиро — безупречного, холодного, пытающегося «собирать мебель» по инструкции к человеческим отношениям. И Наоми. Какую роль она играла в этом? Была ли она мостом или лишь тихим наблюдателем?

Воздух в комнате, казалось, сгущался с каждой секундой. Давление нарастало. Даже Эндрю перестал барабанить пальцами. Его карие глаза теперь были прикованы к входной двери. Он не двигался, но в его позе читалась готовность к чему угодно — к скучной беседе, к скандалу, к кровопролитию. Для него это не имело принципиальной разницы. Все было просто разными формами одного и того же спектакля.

Натаниэль услышал звук мотора первым. Он был низким, ровным, не похожим на рев двигателя его «Астона Мартина» или на тарахтение пикапа Ваймака. Это был звук дорогой, отлаженной машины, подъезжающей с убийственной точностью.

Он оторвался от окна и медленно повернулся лицом к выходу. Его ладони стали влажными. Он сжал их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.

Жан и Кевин тоже встали. Они выстроились рядом с ним, молчаливая, напряженная линия обороны. Три номера — 4, 3 и 2. Три изломанные судьбы, три крепости, готовые к осаде. Только Эндрю остался сидеть, но его расслабленность теперь казалась обманчивой, как тишина перед взрывом.

За дверью послышались шаги. Твердые, мерные — Ичиро. Более легкие, почти неслышные — Наоми. И знакомый, уверенный шаг Рико.

Щелчок замка прозвучал как выстрел. Дверь медленно открылась.

Первым вошел Рико. Его лицо было маской спокойствия, но Натаниэль, знавший его лучше себя, увидел тень усталости вокруг глаз, легкую напряженность в уголках губ. Его взгляд мгновенно нашел Натаниэля, и в нем мелькнуло что-то — облегчение? Предупреждение? Сложно было сказать.

За ним появился Ичиро. Безупречный, как всегда. Темный костюм, сидевший на нем как влитой, гладкие, зачесанные назад черные волосы, лицо — идеальная непроницаемая маска японского наследника клана. Его темные глаза медленным, оценивающим движением обвели комнату, задерживаясь на каждом лице, фиксируя каждую деталь. Они скользнули по Жану, по Кевину, на мгновение остановились на неподвижной фигуре Эндрю в кресле и, наконец, устремились на Натаниэля.

Ичиро слегка кивнул, едва заметное движение, полное невысказанного смысла.

И последней вошла Наоми. Она казалась хрупкой и незначительной рядом с двумя мужчинами. Она несла в руках изящную коробку с кондитерскими изделиями, пытаясь внести ноту обыденности в напряженную атмосферу. Ее взгляд был теплым, пытающимся найти хоть каплю приветливости.

Молчание затянулось. Оно было оглушительным. Даже Эндрю не нарушал его своим привычным хихиканьем.

Первым его разорвал Ичиро. Его голос прозвучал ровно, вежливо, без единой эмоции.

— Натаниэль. Рад видеть.

Ичиро задержал взгляд на Натаниэле чуть дольше, чем того требовала простая вежливость. В его темных, непроницаемых глазах мелькнуло нечто, понятное только им двоим — приглашение. Молчаливый вопрос. Он едва заметно кивнул в сторону террасы, скрытой за стеклянной дверью.

Натаниэль ответил таким же едва уловимым движением. Он чувствовал, как узлы напряжения в его плечах снова затягиваются туже, но это был иной вид напряжения — не беспомощная тревога, а собранность перед важным разговором.

— Извините, — произнес Натаниэль, и его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. Он обратился ко всем, но смотрел на Наоми, которая все еще стояла у порога с коробкой в руках, словно не решаясь сделать шаг внутрь. — Нам нужно обсудить кое-что по делам. Ненадолго.

Он повернулся и двинулся к стеклянной двери, ведущей в сад. Ичиро последовал за ним без слов, его шаги были едва слышны.

За стеклом начинался мир, пахнущий влажной землей и свежескошенной травой. Вечерний воздух был прохладным и густым. Натаниэль распахнул дверь, пропуская Ичиро вперед, и вышел следом, чувствуя, как ветерок тут же треплет его рыжие волосы.

Они отошли на несколько шагов от дома, к низкой каменной ограде, с которой открывался вид на спускающийся к озеру склон. Тут, вдали от окон, тишину нарушал лишь шелест листьев и далекий крик птицы.

Ичиро первым нарушил молчание. Он достал из внутреннего кармана пиджака плоскую серебряную портсигарную коробку, щелкнул ею и предложил Натаниэлю. Тот, после мгновенной паузы, взял одну тонкую, белоснежную сигарету. Ему вдруг отчаянно захотелось этого — занять руки, ощутить знакомый, едкий вкус, дать себе время собраться с мыслями.

Ичиро поднес огонь зажигалки сначала Натаниэлю, потом себе. Пламя осветило его безупречные, холодные черты на мгновение, подчеркнув резкую линию скул. Он сделал первую затяжку, выпустил струйку дыма, которая тут же была унесена ветром.

— Ну? — спросил Натаниэль, поворачиваясь к нему. Он оперся локтями о прохладный камень, чувствуя, как сигарета слегка дрожит в его пальцах. — Как все прошло?

Ичиро смотрел куда-то вдаль, на темнеющую гладь озера.

— Как и ожидалось. Неловко. Напряженно. — Он сделал еще одну затяжку. — Он не доверяет мне. И он прав. Доверие нужно заслужить. А я… я появляюсь спустя годы, требуя чего-то, чего сам до конца не понимаю.

Натаниэль изучал его профиль. Впервые за долгое время он уловил в голосе Ичиро нотку чего-то, отдаленно напоминающего сомнение. Почти человеческую слабость.

— Он сильный, — тихо сказал Натаниэль. — Сильнее, чем кажется. Он выжил там, где многие сломались бы.

— Благодаря тебе, — Ичиро повернул голову, и его взгляд стал тяжелым, пронзительным. — Это всегда благодаря тебе, Натаниэль. Ты — тот магнит, который удерживает их всех вместе. И та точка, в которой сходятся все линии напряжения.

Натаниэль почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Не от страха, а от узнавания правды в этих словах.

— Он хочет этого, — ответил он, избегая прямого взгляда. — Он хочет попробовать. Это главное.

Ичиро кивнул, его лицо снова стало непроницаемым.

— Наоми считает, что у нас есть шанс. Она верит в… исправление ошибок. — Он произнес это слово с легкой, почти неуловимой насмешкой, как будто оно было взято из чужого, непонятного ему лексикона.

— А ты? — рискнул спросить Натаниэль.

Ичиро задумался, его глаза сузились.

— Я считаю, что некоторые мосты сожжены дотла. Но можно построить новые. Рядом. Если есть желание с обеих сторон и хороший архитектор. — Он посмотрел на Натаниэля. — Ты всегда был хорошим архитектором, младший брат.

Они замолчали, докуривая сигареты. Дым смешивался с вечерним туманом, создавая призрачную дымку вокруг них. Где-то вдали пролетела летучая мышь, бесшумная тень на фоне темнеющего неба.

Натаниэль чувствовал странное умиротворение. Это был не мир, нет. Скорее, передышка. Краткий момент затишья между двумя битвами — той, что только что закончилась, и той, что ждала впереди.

Он бросил окурок в пепельницу, вмурованную в камень.

— Нам стоит вернуться. Оставить ее там одну с ними — это жестоко.

Ичиро почти улыбнулся уголком губ.

— Твои дикие звери не съедят ее. Я надеюсь.

— Со стороны Кевина и Жана — нет, — парировал Натаниэль, поворачиваясь к дому. — Со стороны Миньярда я ни в чем не уверен.

Они пошли обратно к стеклянной двери, за которой уже зажегся свет, отбрасывая теплые прямоугольники на террасу. И на мгновение, всего на одно мгновение, Натаниэль почувствовал нечто, отдаленно напоминающее надежду. Хрупкую, как стекло, и такую же опасную.

Воздух в гостиной сгустился, как бульон, оставшийся после готовки. Он был тяжелым, насыщенным невысказанными словами, старыми обидами и острым, щекочущим нервы любопытством. Возвращение Натаниэля и Ичиро не разрядило обстановку, а лишь добавило в нее новый, более сложный электрический заряд.

Сцена, представшая их глазам, была выхвачена из какого-то сюрреалистичного театра абсурда.

Наоми сидела на краю того самого кожанного дивана, поза идеально прямая, руки сложены на коленях. Она улыбалась — тонкой, вежливой, немного растерянной улыбкой человека, пытающегося заговорить на незнакомом языке. Перед ней на низком столике стояла та самая коробка с изысканными кондитерскими изделиями, теперь распакованная. Пирожные и эклеры лежали внутри, как драгоценные камни в бархатной шкатулке, яркие и неестественно совершенные на фоне мрачной обстановки.

Прямо напротив нее, в глубоком кресле, развалился Эндрю. Он не смотрел на Наоми. Его внимание было полностью приковано к складному ножу с узким, блестящим клинком, который он с гипнотической ловкостью вращал вокруг пальцев. Сталь ловила свет лампы, отбрасывая на стены прыгающие зайчики. Движения были отточенными, почти интимными в своей точности, и абсолютно пугающими. Он не угрожал, нет. Он просто... существовал со своим ножом, создавая вокруг себя поле отчуждения и потенциальной опасности. Время от времени уголки его губ дёргались в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.

Кевин стоял у камина, прислонившись плечом к холодному мрамору. Он делал вид, что изучает свои идеально чистые кроссовки, но его поза была неестественно скованной, а взгляд, который он украдкой бросал на Наоми, был полное холодного, высокомерного любопытства. Он словно рассматривал новый, странный экспонат в музее своей личной драмы.

Жан занял позицию у книжного стеллажа, его массивная фигура казалась оплотом молчаливой стабильности в этом безумии. Он скрестил руки на груди, его глаза, скрытые под густыми ресницами, медленно перемещались с Эндрю на Кевина, затем на Наоми, снова возвращаясь к Эндрю. Он был часовым, наблюдающим за полем битвы, на котором пока не пролилась кровь, но уже пахло озоном перед грозой.

Рико отсутствовал. Натаниэль мгновенно это отметил. Вероятно, он ушел наверх, в свою комнату - переваривать, отдышаться, прийти в себя после встречи.

Ичиро, остановившись на пороге, одним беглым, всеохватывающим взглядом оценил ситуацию. Его лицо не выразило ничего, но Натаниэль, знавший его с детства, уловил легкое напряжение в уголках его глаз. Он видел ту же картину: его девушка в центре треугольника, образованного тремя видами угрозы — прямой -Эндрю, пассивной - Кевин, и выжидающей - Жан.

Наоми первой нарушила молчание. Она повернула голову к вошедшим, и ее улыбка стала чуть шире, чуть более искренней.

— Вернулись. Все хорошо? — ее голос прозвучал тихо, но уверенно, словно она не замечала ножа Эндрю или ледяного взгляда Кевина.

— Все под контролем, — ответил Ичиро, его голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день. Он сделал шаг вперед, и его присутствие сразу же изменило атмосферу в комнате, сместив фокус внимания на себя. — Я надеюсь, тебе не было слишком скучно в этом... мужском обществе.

Эндрю громко хихикнул, не отрывая глаз от ножа.

— О, мы прекрасно провели время. Обсуждали погоду. И политику. Правда, Кевин? — он бросил взгляд на Дэя, и тот поморщился, будто учуяв неприятный запах.

— Он врет, — бесстрастно констатировал Жан с своего поста у стеллажа. — Мы молчали. Почти все время.

— Молчание — золото, — пропел Эндрю и наконец захлопнул нож одним резким, щелкающим движением. Звук прозвучал как точка в этом неловком акте. Но вместо того чтобы уйти, он сунул нож в складки одежды и уставился на Наоми своими пустыми, блестящими глазами. — А ты кто вообще такая? Кроме того, что ты подружка Большого Босса.

Воздух в комнате застыл. Даже Кевин перестал делать вид, что изучает обувь. Жан замер. Ичиро медленно повернул голову в сторону Эндрю, и во взгляде его появилась та самая опасная, ледяная глубина.

Но Наоми не смутилась. Она лишь слегка наклонила голову.

— Я Наоми, — ответила она просто. — А ты, должно быть, Эндрю? Натаниэль говорил о вашей команде и упоминал тебя.

Эндрю замер на секунду, его брови поползли вверх. Затем он рассмеялся — громко, искренне, почти радостно.

— О, правда? Надо будет с ним поговорить. Уточнить детали. А пока... — Он резко развернулся к столику с пирожными, его движения были порывистыми, как у сороки, увидевшей блестяшку. Он не взял один, а схватил сразу два — по одному в каждую руку. — Эти штуки слишком красивые, чтобы на них просто смотреть. Идиотская трата хорошего сахара. Все на кухню. Чай. Кофе. Что у вас там есть. — Он ткнул пирожным в сторону Натаниэля. — Ты, как хозяин предоставляешь напитки. Остальные — посуду и свои милые рожицы за столом. Шевелитесь.

Он развернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь из гостиной, явно предполагая, что все последуют за ним. Его плечи слегка подрагивали от беззвучного смеха.

Повисло ошеломленное молчание. Наоми смотрела на его спину с тем же научным интересом. Кевин фыркнул, но... поднялся с камина. Жан медленно развел руки, словно говоря «почему бы и нет», и двинулся следом. Даже Ичиро, после секундной паузы, кивнул Наоми, и они вместе пошли на кухню.

Натаниэль, ошарашенный этим поворотом, лишь провел рукой по лицу и пошел за ними на просторную кухню, где царил стерильный порядок, нарушенный теперь этим вторжением.

Процессия растянулась. Эндрю хозяйничал у стола, расставляя захваченные пирожные на тарелки с видом полководца, распределяющего трофеи. Кевин с отвращением разглядывал сладости, словно они были ему личным оскорблением. Жан молча доставал чашки из шкафа. Ичиро и Наоми присели за стол, наблюдая за этим хаосом. Натаниэль, автоматически включив кофемашину, вдруг осознал, что не хватает одного человека.

— Рико, — произнес он вслух, больше для себя.

Эндрю, услышав это, резко поднял голову. На его лице вспыхнула новая, еще более безумная идея.

— Ага. Заскучал без своего самурая? — Он швырнул на тарелку недоеденное пирожное. — Сидите. Не ссорьтесь. Не деритесь. Не начинайте мировую войну. Я скоро вернусь.

И он выскользнул с кухни так же стремительно, как и появился, оставив после себя вздох облегчения от Кевина и легкую улыбку на лице Наоми.

Минут через пять, пока Натаниэль разливал по чашкам черный как смоль кофе, а Жан неуклюже пытался предложить Наоми молоко, в дверном проеме снова возник Эндрю. Он стоял, слегка растрепанный, и тихо хихикал себе под нос. А рядом с ним, с выражением крайнего недоумения и легкой усталости на бледном лице, стоял Рико. Он был в простом черном худи, его волосы были всклокочены, будто он пытался заснуть или просто лежал, уставившись в потолок.

— Нашел, — объявил Эндрю, подталкивая Рико вперед, к столу. — Прятался как мышонок. Пришлось заманивать обещанием, что тут есть кофе и что Большой Босс не будет сейчас читать лекции о семейных ценностях.

Рико позволил втолкнуть себя на кухню, его темные глаза медленно обвели собравшихся, на мгновение задержавшись на Ичиро и Наоми. Он кивнул им, коротко и сдержанно, затем его взгляд упал на Натаниэля, и в нем мелькнуло что-то вроде немого вопроса. «Что, черт возьми, здесь происходит?»

— Садись, — буркнул Натаниэль, пододвигая ему чашку с кофе. — Эндрю устраивает чаепитие как у Алисы в Стране Чудес.

Рико молча опустился на свободный стул, приняв чашку. Его пальцы сжали фарфор так, что костяшки побелели.

Эндрю плюхнулся рядом, его нога принялась раскачиваться под столом с бешеной энергией.

— Вот и славно. Теперь мы все здесь. Можем поговорить о важном. — Он сделал драматическую паузу, оглядев всех. — Какое пирожное самое лучшее? Я голосую за то, с малиной. Оно самое кислотное. Напоминает мне вкус батарейки. Но в хорошем смысле.

Нелепое, сюрреалистичное чаепитие началось. Кевин, морщась, откусил крошечный кусочек эклера. Жан молча поглощал свое, глядя в стену. Ичиро с безупречными манерами попробовал одно из пирожных и кивнул Наоми в знак одобрения. Наоми улыбалась, наблюдая за этим странным собранием. Натаниэль пил кофе, чувствуя, как невероятное напряжение последних часов понемногу тает, сменяясь чувством глубокой, абсурдной усталости.

А Эндрю, сидя рядом с Рико, продолжал тихонько хихикать, будто он один был в курсе какой-то невероятно смешной шутки, недоступной пониманию остальных. И в этой его безумной, неуправляемой энергии было что-то, что необъяснимым образом скрепляло эту разрозненную компанию за одним столом.

Идиллии, разумеется, не случилось. Но произошло нечто иное — хрупкое, колкое, но настоящее перемирие за столом, накрытым по воле безумного кардинала.

Эндрю, наконец удобно устроившись рядом с Рико, немедленно сунул ему в руку пирожное с малиной, которое сам же объявил победителем.

— Ешь. Ты бледный, как призрак. Натаниэль тебя не кормит что ли? Экономит на своем самурае? — Он хихикнул, наблюдая, как Рико машинально принимает угощение и смотрит на него, словно пытаясь расшифровать скрытый смысл.

Рико медленно откусил кусочек. Его движения были автоматическими, лишенными удовольствия. Он словно выполнял ритуал, смысл которого от него ускользал.

— Спасибо, — пробормотал он, избегая взглядов. Его глаза уставились на темную поверхность кофе в его чашке, как в гадальную чашу.

Кевин, сидевший напротив, с отвращением отодвинул свою тарелку.

— Это чистый сахар. Убийство для метаболизма. После такого можно забыть об эффективных тренировках на неделю.

— О, нет, только не эффективные тренировки, — тут же пропел Эндрю, закатывая глаза с такой драматичностью, что даже Жан фыркнул. — Мир рухнет. Апокалипсис наступит. Лучше умри от голода, но сохрани метаболизм.

— Не стоит драматизировать, — сухо парировал Кевин, но его щеки слегка покраснели. — Я просто констатирую факт.

— Факт в том, что ты скучный, — заключил Эндрю и повернулся к Наоми. — А ты что молчишь? Не хочешь поучаствовать в нашей дискуссии о вреде сахара или пользе семейного чаепития?

Наоми, пойманная врасплох прямым вопросом, лишь улыбнулась, но в ее глазах мелькнула искорка азарта.

— Я наблюдаю. Это очень познавательно. Как будто попала в документальный фильм о редких видах животных в их естественной среде обитания.

Ичиро, сидевший рядом с ней, поднес чашку к губам, скрывая улыбку. Натаниэль наблюдал за этим, чувствуя, как узлы в его желудке понемногу развязываются. Это был не мир. Это был хаос.

— Тут не природный заповедник, — пробурчал Рико, наконец поднимая глаза от чашки. Его взгляд скользнул по Ичиро, но тот не отвел глаз от Наоми. — Тут дурдом.

— Ага, — сразу же оживился Эндрю. — И я тут главный санитар. Так что, самурай, не ропщи. Ешь свое малиновое счастье и радуйся, что тебя не заставили играть в стикбол с головами.

Жан, молча поглощавший свое пирожное, вдруг произнес своим низким, спокойным голосом:

— У него голова для стикбола не очень подходит. Слишком твердая. Клюшка сломается.

Наступила секунда ошеломленной тишины, а затем Эндрю разразился таким громким, визгливым хохотом, что Наоми вздрогнула, а Кевин поморщился, будто от физической боли. Даже углы губ Ичиро дрогнули. Натаниэль почувствовал, как его собственные губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Жан оставался невозмутим, как скала.

Рико посмотрел на Жана, и на его обычно хмуром лице появилось что-то вроде изумленного признания.

— Спасибо, я думаю? — сказал он наконец.

Эндрю, всхлипывая от смеха, утер воображаемую слезу.

— О, боже. Моро заговорил. Кто-нибудь запишите дату. Это исторический момент.

Разговор за столом закрутился вокруг нейтральных тем — погоды, университета, предстоящего сезона. Но воздух был густым от невысказанного. Когда тарелки опустели, Ичиро отпил последний глоток кофе и посмотрел на Рико.

— Пройдемся? — спросил он без предисловий. — Хотел бы поговорить. Без посредников.

Натаниэль замер, его пальцы сжали край стола. Он видел, как напряглись плечи Рико. Но Рико выдержал паузу, потом коротко кивнул, отодвинул стул и поднялся.

— Хорошо. Пойдем в сад.

Они вышли через стеклянную дверь, и Натаниэль проводил их взглядом, чувствуя, как тревога сжимает ему горло. Тишина, опустившаяся в столовой после ухода Рико и Ичиро, была иной, чем прежде. Она не была напряженной. Она была звенящей, хрупкой, как тонкий лед на луже, под которым пульсирует пустота. Натаниэль сидел, уставившись на крошечную трещину в столешнице из темного дуба. Его пальцы, лежавшие на коленях, были сжаты в белые кулаки. Он слышал собственное сердцебиение — ровный, навязчивый стук где-то в висках. Каждый мускул в его спине и плечах был натянут как струна. Он провожал взглядом Рико в сад, в ночную тьму, и ему хотелось встать, пойти за ними, встать между братьями живым щитом. Но он видел короткий, почти незаметный кивок Рико.

Я справлюсь.

И он остался сидеть, чувствуя себя бесполезным и оголенным. Жан встал первым. Его стул с глухим скрипом отъехал назад, нарушая звенящую тишину.

— Пойду, — его низкий, бархатный голос прозвучал негромко, но весомо. — Нужно сверить графики с Ваймаком на следующую неделю.

Он не смотрел на Натаниэля, но его мощное плечо на мгновение коснулось плеча Натаниэля, когда он проходил мимо — молчаливый, твердый знак поддержки. Знак, что он не оставит его одного надолго.

Кевин поднялся следом, поправляя манжет своего безупречного свитера. Его лицо, обычно выражавшее надменность или драму, сейчас было просто уставшим.

— И я. Мне нужен душ. — Его глаза скользнули по Наоми, потом по Эндрю, и в них мелькнуло что-то вроде предостережения, обращенного в пустоту. Он не стал ничего говорить, лишь покачал головой и вышел, его шаги по паркету были быстрыми и четкими.

Дверь в коридор мягко закрылась. Теперь их было трое. Натаниэль, Наоми и Эндрю. Воздух сгустился вновь. Натаниэль чувствовал ответственность, как тяжелый плащ на плечах. Он был хозяином. Он должен был что-то сказать, чем-то занять гостя. Но слова застревали в горле колючим комом. Все его существо было приковано к темному прямоугольнику садовой двери, за которым решалась судьба человека, которого он считал братом.

Эндрю сидел напротив, развалившись на стуле как тряпичная кукла. Его тело было расслаблено, голова запрокинута, он смотрел в потолок, на тяжелую люстру, где играли блики в хрустальных подвесках. На его лице застыла блаженная, пустая улыбка. Химический покой. Его пальцы бесшумно барабанили по деревянным подлокотникам, выбивая сложный, безумный ритм. Казалось, он полностью отключился от реальности, уплыв в свои фармацевтические грезы.

Тишина длилась минуту, другую. Она давила. Натаниэль сглотнул, пытаясь найти хоть какую-то нейтральную фразу, но его мозг выдавал лишь пустоту. Он видел, как Наоми спокойно сидит, ее руки сложены на коленях. Она не суетилась, не пыталась заполнить паузу. Она просто ждала. И в этом ее спокойствии была невероятная сила.

Внезапно стук пальцев Эндрю прекратился. Он не меняя позы, просто перевел свой блестящий, не сфокусированный взгляд с потолка на Наоми. Его глаза были стеклянными, как у куклы.

— Так-так-так, — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло, словно он только что проснулся. — Остались втроем. Семейный портрет в интерьере. Молчаливый рыжий, тихая японская кукла и… я. — Он хихикнул, и звук был сухим, как треск сухих веток. — Весело. Наш великий Натаниэль словно воду в рот набрал. А вы, леди? Вам тоже нравятся тихие вечера? Или вам нужно, чтобы вас развлекали? Я могу развлекать. У меня сегодня хороший день.

Натаниэль напрягся, готовый вставить колкость, оградить Наоми от этого безумия. Но она опередила его. Ее губы тронула мягкая, почти невесомая улыбка.

— Я могу наслаждаться и тишиной, — ответила она. Ее голос был тихим, но абсолютно четким. — Но и разговор мне не чужд. Что вас интересует, Эндрю?

Эндрю перестал качаться. Передние ножки его стула с глухим стуком ударились о пол. Он наклонился вперед через стол, подперев подбородок сложенными руками. Его движение было резким, почти угрожающим, но Наоми не отпрянула.

— О! Прямой вопрос. Обожаю прямые вопросы. — Его глаза сузились, изучая ее с ног до головы. — Скажите-ка мне, а что еще такого интересного рассказывал вам про меня наш общий рыжий друг? Кроме скучных фактов, что я стою на воротах.

Натаниэль почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он открыл рот, чтобы парировать, но Наоми была быстрее. Она посмотрела прямо на Эндрю, ее взгляд был открытым и спокойным.

— Он был очень лаконичен. Сказал лишь то, что вы уже упомянули. Это звучало так:  блондин, носите ножи, принимаете препараты по предписанию суда и что вы — вратарь «Лисов».

Эндрю замер на секунду, а затем разразился громким, оглушительным смехом. Он откинулся на стуле, и его хохот, резкий и немного истеричный, заполнил всю комнату, отражаясь от стен.

— Правда? Вот и все? — он вытирал глаза, хотя слез не было. — «Рост — метр с кепкой, волосы — грязная солома, отличительные признаки — вооружен и опасен, на химическом поводке». О, Натаниэль! Ты настоящий поэт. Романтик до кончиков пальцев!

Его смех так же внезапно оборвался. Он снова наклонился к Наоми, и его лицо стало серьезным, почти жетским.

— Но он не солгал. Ни в чем. Вот, смотрите.

Ловким, отработанным движением, быстрым как взмах крыла птицы, Эндрю закатал рукав своей серой толстовки. Под плотной черной повязкой на предплечьи угадывался твердый рельеф. Он расстегнул кожаный ремешок и вытащил длинный, узкий нож в матовых ножнах. Положил его на скатерть между тарелкой с фруктами и пустой кофейной чашкой. Холодная сталь блеснула в свете лампы, отбрасывая блик на полированную поверхность стола.

— Вот, — сказал Эндрю, не сводя с Наоми своего пустого взгляда. — Один из них. Все как он сказал. Правдивый мальчик. Не врет.

Натаниэль застыл, наблюдая за ее лицом. Он искал страх, отвращение, хотя бы легкое беспокойство. Но не находил ничего, кроме того же спокойного, внимательного интереса. Она смотрела на нож так, будто это был не инструмент убийства, а редкий геологический экспонат.

— Да, — просто сказала она. — Я вижу. Вы всегда носите их с собой?

— Всегда, — Эндрю щелчком подбросил нож в воздух, поймал его за рукоять и так же ловко убрал обратно под повязку. Движение было отточенным до автоматизма. — Как другие носят ключи от дома или запасную жвачку. Мир полон сюрпризов. Лучше быть готовым.

Он уперся локтями в стол, его голос стал тише, интимнее, но от этого не менее опасным.

— А вам не страшно? Сидеть тут, в этой богатой золотой клетке, с двумя отпетыми психами? Один — болтливый уродец с арсеналом за пазухой, другой — парень с синдромом бога. Не самое подходящее общество для нежной леди.

Натаниэль нахмурился, его пальцы впились в колени. Он ждал. Ему было мучительно интересно, что же ответит эта женщина, которую Ичиро привел в их ад.

Наоми посмотрела на Эндрю, потом ее взгляд скользнул по лицу Натаниэля, и в ее черных глазах он увидел не страх, а понимание. Глубокое, почти материнское понимание.

— Знаете, Эндрю, Ичиро научил меня кое-чему, — сказала она мягко. — Опасно бывает там, где правит слепой хаос. А здесь… — она медленно обвела взглядом столовую, ее взгляд задержался на темном окне, за которым скрывались Рико и Ичиро, — здесь я вижу правила. Свои, странные, местами пугающие, но правила. А правила дают структуру. А структура… структура дает странное чувство безопасности. В хаосе я бы испугалась. А в структуре — нет.

Эндрю замер. Его насмешливый, химический фасад дал трещину. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то острое, живое, почти человеческое — удивление. Он смотрел на нее, словно впервые увидел не объект для провокации, а равного собеседника.

— Структура, — повторил он задумчиво, растягивая слово. — Интересное слово. А вы не боитесь, что ваша хрупкая структура треснет по всем швам в один прекрасный день? Разлетится на осколки?

— Все трещины можно залатать, — ее голос прозвучал так же мягко, но с неожиданной сталью внутри. — Если есть желание и нужные материалы. И руки, которые умеют это делать.

Натаниэль слушал этот диалог, и его собственное напряжение начало понемногу отступать, сменяясь глубочайшим изумлением. Эндрю, ведомый препаратами, был непредсказуемым штормом. Но Наоми была не скалой, о которую разбиваются волны, а глубокой, спокойной водой, принимающей в себя и поглощающей любую бурю. Она не подыгрывала его безумию, но и не противостояла ему в лоб. Она просто существовала рядом, признавая его правила, но не подчиняясь им. И в этом был какой-то невероятный, изящный баланс.

Он откинулся на спинку стула, впервые за весь вечер позволив себе расслабить плечи полностью. Возможно, не все было потеряно. Возможно, в этом безумии был свой странный порядок. И он, Натаниэль Веснински, архитектор отсутствия, мог лишь молча наблюдать за тем, как кто-то другой начинает строить что-то новое на руинах его старого мира.

***

Глубокая ночь в особняке была не просто отсутствием света; это была отдельная, плотная субстанция, в которой тонули звуки и мысли. Натаниэль лежал на спине, но потолок был невидим в кромешной тьме. Он видел его внутренним взглядом — безупречно белый, холодный, как крышка гроба. Беспокойство гнало по его венам не адреналин, а какую-то кислую, тягучую смолу. Он перевернулся на бок, потом на другой, подушка пахла слишком резко стиральным порошком, простыня казалась то слишком горячей, то ледяной. Тишина давила, становясь физической болью.

Стук в дверь прозвучал как выстрел в этой гробовой тишине. Тихий, но абсолютно четкий. Два удара. Натаниэль замер, сердце на мгновение замерло, а потом заколотилось с новой силой. Он не ответил. Просто смотрел на дверь, пока она не открылась беззвучно, впустив слабый свет из коридора.

В проеме стоял Эндрю. Босой, в мятых штанах и футболке. Его волосы были светлым ореолом в полумраке. Он не ждал приглашения. Его карие глаза нашли Натаниэля в темноте, и он, не говоря ни слова, вошел, закрыв дверь.

Натаниэль молча отодвинулся, освобождая место. Он остался лежать на боку, лицом к центру кровати, наблюдая, как силуэт Эндрю приближается. Тот лег напротив него, тоже на бок, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Дыхание смешалось. Натаниэль чувствовал его теплый выдох на своих губах.

Они молчали. Темнота скрывала выражения лиц, но Натаниэль видел блеск его глаз. Весь мир сузился до этого пространства между двумя подушками. До точки, где заканчивалось его личное пространство и начиналось Эндрю.

— Зачем? — выдохнул Натаниэль, и его голос прозвучал приглушенно, интимно в этой тесноте.

Эндрю слабо улыбнулся. Улыбка была видна лишь по легкому движению мышц щек и по изменению блеска в глазах. Он резко дернул головой, сбрасывая со лба прядь пепельных волос. Она упала ему на глаза, и это было так знакомо, так по-домашнему бессмысленно в этой сумасшедшей ситуации, что у Натаниэля сжалось что-то внутри.

Натаниэль медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял руку. Его пальцы потянулись через узкую полоску простыни, отделявшую их. Он не дышал. Его указательный палец почти коснулся кожи на виске Эндрю, намереваясь мягко отвести мешающие волосы.

В этот момент рука Эндрю молнией вырвалась из-под подушки. Длинные, цепкие пальцы обхватили его запястье не с силой, а с железной точностью, останавливая движение в доли миллиметра от цели. Натаниэль вздрогнул, но не отдернул руку. Он замер, чувствуя, как пульс под тонкой кожей на его запястье бешено стучит в такт с сердцем Эндрю. Или это стучало его собственное?

Эндрю не отпускал его. Он притянул руку Натаниэля чуть ближе, не давая ей коснуться своего лица, но и не позволяя уйти. Его пальцы были прохладными и сухими. Он поднял свой взгляд, и в темноте его глаза были двумя бездонными колодцами, в которые Натаниэль мог провалиться.

— Скажи, — прошептал Эндрю. Его голос был низким, хриплым, абсолютно трезвым, без единой нотки химического веселья. В нем была голая, неприкрытая уязвимость. — Ты же не мираж?

Слова повисли в воздухе, густые и значимые. Натаниэль понял их сразу, до конца. Понял ту мучительную сложность, которая за ними стояла. Для Эндрю, чья реальность постоянно искажалась препаратами, чье восприятие было условным, он, Натаниэль Веснински, со всей своей язвительностью, своей опасностью, своей непонятной заботой, должен был казаться невозможным. Слишком идеальной, слишком острой галлюцинацией. Натаниэль хмыкнул. Звук был тихим, почти ласковым.

— Может, снять тебя с таблеток? — предложил он, и его губы тронула чуть заметная улыбка. Его большой палец, все еще находящийся в захвате Эндрю, непроизвольно провел по внутренней стороне его запястья, по тонкой, чувствительной коже. — Убедишься, что я реален.

Эндрю закрыл глаза на секунду, словно проверяя, не исчезнет ли видение. Когда он открыл их снова, в них читалась какая-то безнадежная тоска.

— Нельзя, — тихо выдохнул он, и его пальцы слегка разжались, но не отпустили запястье. Теперь это было скорее прикосновение, чем захват. — Я слишком люблю улыбаться.

Эта фраза, произнесенная с леденящей душу искренностью, ударила Натаниэля сильнее, чем любое признание. Она была квинтэссенцией всей трагедии Эндрю Миньярда. Цена, которую он платил за свое хрупкое спокойствие.

Натаниэль не стал ничего говорить. Он просто перевернул свою ладонь в захвате Эндрю, так что теперь они не просто держались, а их пальцы почти сплелись. Это был ответ. Молчаливый, но абсолютно четкий. Я здесь. Я настоящий.

Эндрю смотрел на их соединенные руки, потом поднял взгляд на Натаниэля. В темноте его лицо казалось удивительно юным и разбитым.

— Докажи, — прошептал он, и в его голосе была не просьба, а вызов.

Натаниэль не ответил словами. Слова были валютой, которой они оба не доверяли. Они были дешевыми, легкими в подделке. Вместо этого он медленно приподнялся на локте. Его тень накрыла Эндрю, поглощая бледный свет, пробивавшийся в комнату. Темнота скрывала все, кроме блеска его широко раскрытых глаз и белизны кожи, проступающей сквозь пепельные ресницы.

— Когда тебя снимут с таблеток, — его голос был низким шепотом, губами почти в губы Эндрю, так что он чувствовал на своих легкое, прерывистое дыхание другого парня, — я докажу это на все сто. Без единого слова.

Он чувствовал, как замерло дыхание Эндрю. Теплый воздух перестал обжигать его кожу. Пространство между ними сжалось, стало густым и тягучим, как мед. Натаниэль видел, как в глазах Эндрю идет безмолвная, яростная борьба — химический туман против внезапной, ясной и оглушительной жажды. Стена, которую тот возводил годами, против необъяснимого притяжения, которое тащило их друг к другу с самого первого дня.

Мысль о баристе, о том мокром и незначительном поцелуе, промелькнула обжигающим стыдом. Тот поцелуй был как плевок в лужу. С Эндрю все будет иначе. Будет как падение с высоты. Как удар ножа в живот. Как единственная правда, которую он боялся признать.

И тут он подумал: Боже. Плевать. Плевать на последствия, на стены, на опасность. Плевать на все.

Он резко выдохнул, и его губы чуть коснулись уголка рта Эндрю. Легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по телу побежали мурашки.

— Могу я...? — голос Натаниэля сорвался, он ненавидел эту неуверенность, эту просящую нотку в собственном голосе, но остановиться уже не мог.

Эндрю не ответил. Не словами. Он сорвался с места, как пружина. Его рука впилась в рыжие волосы Натаниэля, резко, почти больно притягивая его к себе. В этом движении не было ни нежности, ни вопроса. Был лишь голод. Столкновение.

Поцелуй был не сладким. Он был соленым от пота и горьким от таблеток. Он был зубами и яростью, отчаянной попыткой доказать что-то самому себе — что он еще может хотеть, что он еще живой. Натаниэль ответил с той же силой, вцепившись пальцами в мятый хлопок футболки на спине Эндрю, чувствуя под тканью лопатки, напряжение каждого мускула. Это не было похоже ни на что из прежнего опыта. Это было падением с обрыва. Это было жгуче и страшно, и он не хотел, чтобы это прекращалось.

Они разъединились так же внезапно, как и столкнулись. Дышали тяжело, лоб в лоб, выдыхая общий воздух. В темноте их взгляды были дикими, испуганными и по-новому ясными.

Эндрю первым отстранился. Он отпрянул назад, на свою половину кровати, словно обжегшись. Его рука дрожала, когда он провел ею по лицу.

— Черт, — выдохнул он. Это не было сожалением. Это было осознанием.

Натаниэль лежал на спине, глядя в потолок. Губы горели. Сердце колотилось где-то в горле. Мир перевернулся, и ничего не изменилось.

— Да, — просто сказал он в темноту. Ответ самому себе. Подтверждение.

А потом комната дрогнула. Свет за окном стал ярче, резко бьющим по глазам.

Натаниэль резко сел на кровати, сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. В висках стучало. Он обвел взглядом комнату, выхватывая из полумрака знакомые очертания. Пустота. Утренний свет уже вовсю лез в окно, отбрасывая длинные тени. Рядом на подушке — никого. Простыня на той стороне была холодной и идеально ровной.

Блять.

Это был сон. Яркий, до осязаемости реальный, оставивший на губах привкус лжи и горьких таблеток. И в груди — тяжелый, холодный камень стыда и оглушительного разочарования. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть призрачное ощучение чужих губ. Не получилось. Оно въелось в кожу, как клеймо.

***

Оставшиеся два дня до общего сбора Натаниэль провел в состоянии постоянного, острого избегания. Он стал тенью в собственном доме — появлялся только тогда, когда был уверен, что Эндрю в другой части особняка. За завтраком он утыкался в телефон, за обедом — в ноутбук с отчетами клана, за ужином молчал, отвечая односложно. Он ловил на себе взгляд Эндрю — спокойный, оценивающий, без тени того безумства, что было в его сне. И каждый раз отводил глаза, чувствуя, как по спине бежит горячая волна стыда, смешанная с чем-то острым и запретным.

Это желание казалось ему ужасным. Неадекватным. Оно было острым осколком, вонзившимся в привычную, выстроенную годами картину мира. Эндрю был опасной переменной, психом с ножами на химических поводках. Он был интересен как феномен, как вызов. Не как объект голого, физического влечения, которое заставляло сердце биться чаще, а пальцы — непроизвольно сжиматься. Он вдалбливал себе это с упорством барана: Интересный. Псих. Опасный. Ничего больше.

Эндрю, со своей стороны, не делал ничего. Он не преследовал Натаниэля, не задавал провокационных вопросов. Он просто существовал. Присутствовал. Сидел в кресле с тем же пустым взглядом, проходил по коридору, шаркая кроссовками. Его молчаливое наблюдение было хуже любых слов. Оно словно говорило: Я вижу тебя. И мне интересно, как долго ты продержишься.

Утро понедельника принесло облегчение. Ичиро и Наоми уезжали. Прощание у подъезда было быстрым и сдержанным. Машина тронулась и исчезла за поворотом. Воздух снова сгустился, но теперь он был наполнен ожиданием нового испытания — встречи с командой.

— Ладно, — резко сказал Натаниэль, поворачиваясь к остальным. — Собираемся. Через десять минут выезд.

Они разошлись по комнатам. Натаниэль поднялся к себе, чувствуя странную пустоту. Он сбросил с себя футболку и джинсы, оставшись в одних черных трусах, и начал рыться в шкафу в поисках простых темных джинсов и черного свитера. Мысли путались, перескакивая с предстоящего переезда на вчерашний ужин, с лица Ичиро на спину Эндрю, уходящую в коридор.

Он замер посреди комнаты, держа в руках свитер, и вдруг снова почувствовал на губах призрачный вкус того поцелуя из сна. Горький. Настоящий. Он с силой тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение.

В этот момент дверь в спальню открылась без стука, пропуская внутрь тот самый навязчивый кошмар наяву. Эндрю стоял в проеме, прислонившись к косяку. Он был уже в своей привычной черной кофте, и его карие глаза, затуманенные привычным химическим фильтром, скользнули по Натаниэлю с головы до ног — по бледной коже, веснушкам, выступающим ключицам — с видом равнодушного оценщика.

— Десять минут вышли, — голос его был ровным, безжизненным. — Ты копаешься как девчонка перед первым свиданием. Все уже у машин. Ждут королеву.

Натаниэль резко отвернулся, делая вид, что выбирает носки из комода. Его пальцы слегка подрагивали.

— Я готов. Выхожу.

— Врешь. — Эндрю не двигался с места. — Ты стоишь тут полуголый и пялишься в стену. Что-то случилось?

— Все в порядке, просто задумался.

— О чем? — Эндрю оттолкнулся от косяка и сделал шаг внутрь. Дверь с мягким щелчком закрылась за его спиной. — О погоде? О курсе акций? Или о том, как ты второй день бегаешь от меня по этому чертову особняку, словно я призрак с того света?

Натаниэль стиснул зубы, продолжая смотреть в ящик комода, не видя его содержимого.

— У меня дела. Ты придумываешь.

— Я много чего придумываю. Но это — нет. — Шаги Эндрю были неслышными по мягкому ковру. Он остановился в паре шагов за его спиной. Натаниэль чувствовал его присутствие кожей — каждый волосок на затылке будто стоял дыбом. — Повернись.

— Отстань, Эндрю.

Длинные, цепкие пальцы с железной, но не грубой силой обхватили его подбородок и заставили развернуться. Натаниэль вздрогнул, но не отдернулся. Он позволил Эндрю повернуть свое лицо к себе. Их взгляды встретились. В глазах Эндрю не было ни гнева, ни насмешки — лишь плоское, бездонное любопытство.

— Говори, — приказал Эндрю тихо. Его пальцы все еще сжимали подбородок Натаниэля, и это было одновременно и нарушением границ, и странным, невысказанным утверждением этих самых границ — ведь он не оттолкнул его. — Ты невыносим, когда замыкаешься в себе. Скучный и бледный. Что случилось?

Натаниэль выдохнул. Дрожь в руках стихла, сменившись тяжелым, свинцовым спокойствием. Он смотрел в эти пустые, блестящие глаза и видел за химическим туманом того самого человека, который зашил ему рану. Того, кто спрашивал, не мираж ли он.

— Приснился сон, — выдавил он наконец, и слова прозвучали хрипло.

Пальцы на его подбородке слегка ослабили хватку, но не отпустили. Эндрю наклонил голову.

— Какой? Про паучков? Про папочку? — его голос был насмешливым, но в нем прозвучала тень настоящего интереса.

— Нет. — Натаниэль отвел взгляд, уставившись куда-то за плечо Эндрю. — Про тебя.