Часть 5 (1/2)

Глава 5 

The Architecture of Absence

Возвращение в Балтимор было похоже на погружение в ледяную воду. Резкое, болезненное, выжимающее из легких весь воздух. Запах старого города, смесь промышленной гари, соленого ветра с залива и чего-то вечно гниющего, въелся в кожу и волосы, став второй униформой.

Дни Натаниэля раскололись на две части, каждая из которых пыталась перемолоть его в труху. Утро и день принадлежали Тецужи. Тренировки в «Гнезде» были изощренной пыткой. Тецужи не бил его — нет, права на это у него не было. Вместо этого он использовал сокомандников. «Случайные» подсечки, «запоздалые» блоки, клюшка, «нечаянно» прилетающая в ребра уже после свистка. Это был тихий, одобряемый садизм. Натаниэль принимал это с каменным лицом, отыгрывая свою роль защитника. Он был скалой, о которую разбивались волны глупой злобы. Рико, как капитан , пытался прикрыть его, но Тецужи тут же находил ему «более важные» задания. Они оба были в ловушке, но держались за счет молчаливого согласия — это всего лишь на несколько месяцев.

Вечера принадлежали клану Веснински. Бесконечные отчеты, переговоры, цифры, угрозы, скрытые в вежливых формулировках, и прямая опасность, пахнущая порохом и кровью. Он был машиной по принятию решений. Холодной. Беспристрастной. Эффективной.

Их новый ритуал — тихий ужин после тренировки — стал якорем в этом безумии. Его личный повар, молчаливый мужчина с глазами-щелочками, оставлял на столе простую еду. Сегодня это была паста с морепродуктами. Они ели почти в полной тишине, уставшие до мозга костей. В стерильной современной кухне, выдержанной в оттенках серого и черного, только звук приборов о посуду нарушал тишину.

Рико ковырял вилкой в тарелке, его плечи были напряжены даже сейчас.

— Он сегодня перешел все границы, — тихо сказал Рико, глядя в окно на огни ночного города.

— Он всегда их переходит, — Натаниэль отпил воды. — Это его единственное умение.

— Я должен был…

— Ничего ты не должен был, — отрезал Натаниэль. — Ты капитан. Ты должен доиграть сезон. Все остальное — моя забота.

Звонок домофона прозвучал как выстрел. Резкий, неожиданный. Натаниэль взглянул на панель. На экране было лицо Ичиро. И рядом с ним — Наоми.

Натаниэль нахмурился. Ичиро знал расписание. Знал, что они только вернулись. Его визит без предупреждения был жестом, а жесты Ичиро всегда что-то значили. Чаще всего — проблемы.

— Кто? — спросил Рико, уловив изменение в его позе.

— Гости, — коротко бросил Натаниэль, отодвигая стул. — Ешь.

Он пошел к входной двери, его босые ноги бесшумно ступали по холодному полированному бетону пола. Он не любил неожиданностей. Неожиданности в его мире часто были смертельными.

Он открыл дверь. Ичиро и Наоми стояли на пороге. Ичиро был безупречен, как всегда, в темном костюме без единой морщинки. Наоми — в простом платье, ее спокойное лицо казалось инородным пятном в его мире теней.

— Натаниэль. — кивнул Ичиро.

— Ичиро, — ответил Натаниэль. Его взгляд скользнул к Наоми. — Наоми.

— Натаниэль. — она ответила кивком.

Небольшая пауза повисла в воздухе, густая и неловкая.

— Рико здесь? — спросил Ичиро. Его голос был ровным, но в вопросе сквозило нечто непривычное — неуверенность.

Натаниэль почувствовал, как в нем напряглась каждая струна. Его подозрительность, всегда дремавшая на поверхности, проснулась мгновенно. Ичиро никогда не интересовался Рико. Никогда. Рико для него был инструментом, неудачным побочным продуктом семьи, проблемой. А теперь он здесь, спрашивает о нем, да еще и с своей тайной девушкой, которую Натаниэль всего пару недель как перестал считать прямой угрозой после тотальной слежки.

— Здесь, — ответил Натаниэль, не отводя взгляда. — Вы по делу?

— В некотором роде. Можно войти?

— Нет.

Ответ прозвучал резко, но без колкости. Просто констатация факта. Он не повернется спиной к Рико и не впустит в его единственное безопасное место потенциальный источник боли. Даже если этот источник — для него почти как брат.

Ичиро медленно кивнул, принимая отказ. Он понимал правила этой игры.

— Тогда выйдем. Поговорим.

Натаниэль вышел на ночное крыльцо, притворив за собой тяжелую дверь. Воздух был прохладным и влажным.

— Говори. Но быстро. Я устал.

Ичиро перевел взгляд на Наоми, и та едва заметно улыбнулась ему. Это было странно — видеть Ичиро, ищущего поддержки.

— Это ее идея, — начал Ичиро. — Отчасти.

— Какая идея? Устроить ему сюрприз? Он это ненавидит.

— Идея о том, что когда-нибудь я стану главой этого клана. И смогу устанавливать свои правила. — Ичиро сделал паузу, подбирая слова. — Я могу начать с малого. С исправления старых ошибок. С семьи.

Натаниэль скептически хмыкнул, скрестив руки на груди.

— Семьи? Ты хочешь наиграться в семью с ним? Он не игрушка, Ичиро. Он не твой эксперимент.

— Я понимаю.

— Сомневаюсь. Ты видел, во что превратил его твой дядя? Ты знаешь, что твои люди делали с ним в «Гнезде» все эти годы, пока ты смотрел сквозь пальцы? Он сломан. И если ты сейчас решишь проявить внезапный братский интерес, а потом передумаешь… это его добьет. Окончательно.

В его голосе не было злости. Была усталая, холодная правда. Он был щитом для Рико. И щиты не испытывают эмоций — они просто принимают удары.

Ичиро молчал, глядя куда-то в темноту за спиной Натаниэля.

— Я не передумаю — наконец сказал он тихо.

— Все всегда так говорят, — Натаниэль покачал головой. — Хочешь с ним поговорить? Хочешь ужинать? Сначала я спрошу у него. Он решит. Если он скажет «нет» — вы уедете. Если «да» — я вас позову. Никаких сюрпризов. Никакого давления.

Ичиро кивнул.

— Справедливо.

— Я всегда справедлив, — отозвался Натаниэль. — Ждите здесь.

Он развернулся и вошел обратно в дом, оставив их на пороге в ночи.

Рико все так же сидел за столом, но не ел. Он смотрел на Натаниэля вопрошающим взглядом.

— Кто это был?

— Ичиро. И его девушка, — Натаниэль подошел к столу и облокотился о столешницу. — Он хочет поговорить. С тобой. Сказал, что хочет попробовать… быть братом.

Рико замер. Его лицо стало абсолютно пустым, маска идеального солдата Мориямы. Но Натаниэль видел, как задрожали его пальцы, сжимающие вилку.

— Зачем?

— Не знаю. Говорит, что это его новая политика. Исправлять ошибки.

— И ты ему веришь?

— Я никому не верю. — Натаниэль вздохнул. — Решение за тобой. Скажи слово, и я выставлю их за дверь. Они даже пикнуть не посмеют. Или скажи, что хочешь его выслушать. И они зайдут.

Рико опустил глаза в тарелку. Он долго молчал, и Натаниэль не торопил его. Он давал ему время, которого у них никогда не было в стенах «Гнезда».

— Ладно, — наконец выдохнул Рико, не поднимая глаз. — Один ужин. Только ужин.

Натаниэль внимательно посмотрел на него, ища признаки паники, принуждения, страха. Но видел лишь усталую решимость.

— Ты уверен?

— Нет. Но я сделаю это.

— Я буду тут.

Натаниэль вышел с кухни, прошел к двери и распахнул ее.

— Проходите. У вас есть один час.

Они вошли в столовую как на минное поле. Ичиро — собранный и неестественно прямой, Наоми — с осторожной, ободряющей улыбкой. Натаниэль молча указал на стулья напротив Рико, а сам отступил к кухонному острову, заняв позицию наблюдателя.

Ичиро сделал несколько неуклюжих попыток завести разговор, натыкаясь на стену вежливого, но односложного молчания Рико. Наоми пыталась помочь, задавая нейтральные вопросы о Балтиморе, на которые Рико отвечал кивком или парой слов. Натаниэль наблюдал за этим, его лицо было бесстрастной маской, но взгляд отслеживал малейшую перемену в настроении Рико.

— Возможно, в следующий раз мы могли бы… — начал Ичиро, но его слова утонули в резкой вибрации телефона Натаниэля.

Звонок был настроен на тихий, но настойчивый режим. Доступный только двоим. Лола или экстренная линия клана.

Натаниэль вытащил телефон, взглянул на экран. Его лицо не изменилось, но плечи напряглись на микроскопическую долю секунды. Он поднес аппарат к уху.

— Говори.

Он слушал несколько секунд, его взгляд стал остекленевшим, устремленным в никуда. Признак максимальной концентрации.

— Где? Через сорок минут. Если он не появится — найди его и убедись, что больше он никому не навредит. Понимаю.

Он положил телефон на столешницу. Его движения были точными, экономичными. Он повернулся к столу.

— Мне нужно уйти. Дела.

Ичиро и Наоми переглянулись. Рико смотрел на него, и его каменное выражение наконец дрогнуло, сменившись пониманием. Они все знали, какие именно «дела» могли заставить Натаниэля сорваться с ужина.

— Мы останемся — взгляд Рико был не терпящим возражений. Иди, я справлюсь.

— Закончите ужин. Я вернусь, как только разберусь.

Рико отодвинул тарелку. Его явно раздражала эта забота и не высказанная озабоченность.

— Мы будем ждать.

— Будь на связи. — голос Натаниэля стал тише и оттого опаснее.

— Иди уже. — Рико посмотрел на него прямо. В его глазах читалась не обида, а усталая решимость. — Я справлюсь. Иди и разберись со своими крысами.

Они смерили друг друга взглядами — долгим, безмолвным диалогом, понятным только им двоим. Натаниэль искал признаки неуверенности, страха. Не находил. Видел лишь усталость и принятие.

— Хорошо, — резко согласился Натаниэль. Он повернулся к Ичиро.

— Вы — остаетесь. Он — захочет уйти, вы тоже уходите. Немедленно. Понятно?

— Совершенно, — кивнул Ичиро. В его голосе звучало нечто новое — уважение к этой странной, жестокой заботе.

Натаниэль кивнул, схватил со стула темную куртку и, не оглядываясь, вышел из столовой. Через мгновение донесся звук открывающейся и захлопывающейся входной двери, а следом — тихий рев заводившегося двигателя.

Тишина, оставшаяся после его ухода, была оглушительной. Рико снова уставился в тарелку. Его пальцы сжали салфетку так, что костяшки побелели.

— Он всегда такой? — тихо спросила Наоми, нарушая молчание.

— Только когда дело касается своих, — так же тихо ответил Рико, не поднимая глаз. — Он считает меня своим.

— Это… похвально, — осторожно заметил Ичиро.

— Это утомительно, — поправил его Рико, но в его голосе не было злобы. Была лишь глубокая, выстраданная признательность.

Он глубоко вздохнул и наконец поднял голову, чтобы посмотреть на своего брата.

— Так о чем вы говорили, пока он не ушел?

Ичиро замер, застигнутый врасплох этим внезапным вниманием. Он снова пытался найти слова и снова терпел неудачу. Наоми мягко коснулась его руки.

— Мы говорили, что гордимся твоей выдержкой, — повторила она за него. — Держать команду в таких обстоятельствах - большое дело.

Рико смотрел на Ичиро, ожидая, что тот скажет что-то сам. Простая вежливость закончилась. Настало время чего-то настоящего.

Ичиро откашлялся.

— Это правда. Это требует силы. Которую… которой я, возможно, не обладаю.

Признание, тихое и искреннее, повисло между ними. Рико медленно кивнул, принимая его. Это был всего лишь шаг. Один крошечный шаг на минном поле. Но он был сделан.

А в это время черный автомобиль Натаниэля рассекал ночные улицы Балтимора, устремляясь на встречу, от которой пахло предательством и кровью.

***

Холодный, пропитанный запахом рыбы, ржавого металла и гниющей воды воздух доков врезался в легкие как нож. Натаниэль припарковал машину в тени полуразобранного контейнера, в двухстах метрах от назначенного места. Привычка. Всегда приходить раньше. Всегда осматриваться. Всегда иметь путь для отступления.

Он вышел из машины, бесшумно притворил дверь. Тишину нарушал лишь далекий гудок парома и крики чаек. Он закурил, сделав первую глубокую затяжку. Дым смешался с туманом, создавая призрачный ореол вокруг его бледного лица. В кармане завибрировал телефон.

Сообщение от Эндрю.

> Из арахиса можно сделать динамит. Я попробую к нашей следующей встрече.

Натаниэль фыркнул. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Он потянулся большим пальцем, чтобы ответить что-то столь же едкое и бессмысленное. Возможно, «Только если не взорвешь себя к чертям первым, карлик».

Но он не успел.

Острое, жгучее нечто воткнулось в бок шеи. Словно разъяренная оса.

Он инстинктивно швырнул сигарету, рука рванулась к месту укола. Пальцы наткнулись на маленький, тонкий предмет. Дротик.

БЛЯТЬ

Мысль пронеслась белым, обжигающим холодом адреналина. Он рванулся к открытой двери машины, к оружию в бардачке. Но ноги стали ватными, непослушными. Проклятие застряло в горле, превратившись в хрип.

Мир накренился. Яркие огни доков расплылись в грязное, желтое пятно. Плечом он ударился о холодный бок машины, отскочил и медленно, очень медленно, осел на бетон.

Последнее, что он увидел перед тем, как тьма накрыла его с головой, — это тускло мерцающий экран телефона с дурацким сообщением Эндрю.

Сознание вернулось волной тошноты и всепоглощающей, ломящей боли. Голова раскалывалась, будто ее зажали в тиски. Первое, что он осознал — холод. Ледяной металл стула под обнаженным торсом. Холодные хомуты, впивающиеся в запястья и лодыжки. Тяжелые звенья цепи, туго стянутые вокруг грудной клетки, сковывающие каждый вдох.

Натаниэль медленно открыл глаза, заставляя сфокусироваться. Полумрак. Сырой, заброшенный подвал. Высокие потолки с прогнившими балками, груды теней, которые могли быть чем угодно. Воздух спертый, пахнет ржавчиной, влажной землей и сладковатым душком старой крови.

Перед ним, в нескольких шагах, стоял стол. Не грубо сколоченный, а крепкий, профессиональный. На нем, под тусклым светом единственной лампы, аккуратно, с почти хирургической точностью, были разложены инструменты. Не просто железки. Специализированные. Щипцы с узкими, точно подогнанными губками. Паяльная лампа с аккуратно свернутым шлангом. Электрошокер, черный и блестящий. Медицинские скальпели в стерильной упаковке. Рядом — шприцы с мутной жидкостью и ведро с водой с плавающей в ней тряпкой. Это был не набор садиста-любителя. Это был рабочий инструментарий профессионалов, знающих свое дело.

Идиоты, — промелькнула ледяная мысль. Думают, что боль — это язык, на котором я не говорю. Они не понимают, что боль для меня — это азбука, выученная раньше, чем английский.

Шаги. Глухие, отражающиеся от каменных стен. Сверху, по лестнице, спустились трое. Тот, что впереди, был в дорогом, но немарком костюме, словно пришел на деловую встречу. Дон Эмилио. Его лицо было спокойным, почти скучающим. За ним — двое его людей. Безликие, с каменными лицами и пустыми глазами. Руки держали в привычной готовности.

Эмилио остановился перед ним, разглядывая его с видом эксперта, оценивающего товар.

— Проснулся, мальчик? — его голос был бархатным, обволакивающим, как дорогой коньяк. — Надеюсь, тебе удобно. Мы проведем вместе немало времени.

Натаниэль молчал. Он просто дышал. Ровно, глубоко. Наполняя легкие этим спертым воздухом, прогоняя остатки дурмана. Он уже все просчитал. Испанцы. Те самые, чьи схемы он обрушил, когда они попытались надавить на его доки. Он просто хотел, чтобы они отстали. Они хотели большего. Глупцы.

— Молчишь? Это мудро. — Эмилио неспешно прошелся вдоль стола, кончиками пальцев поглаживая рукоять щипцов. — Ты создал мне большие проблемы. Очень большие. Мои партнеры остались без работы. Мои деньги заморожены. Из-за тебя.

Натаниэль медленно перевел взгляд на охранников, потом обратно на Эмилио. Его голос, когда он наконец заговорил, был тихим, хриплым от обезвоживания, но абсолютно ровным, без единой нотки страха.

— Ты притащил меня в дыру. Связал. Выставил напоказ свои игрушки. — Он кивнул в сторону стола. — Чтобы что? Убедить меня? Выглядит как жалкая попытка самоубеждения. Ты уже боишься. Или сомневаешься.

Эмилио улыбнулся, но его глаза оставались холодными, как стекло.

— Я не сомневаюсь в своем решении. Я сомневаюсь в твоем благоразумии. Я хочу его… простимулировать.

Он кивнул одному из охранников. Тот молча взял со стола шокер. Длинный, черный, с двумя оголенными электродами на конце. Он щелкнул выключателем. Тихое, зловещее жужжание наполнило подвал.

Первый удар пришелся в ребра. Резкая, жгучая волна боли пронзила тело, заставила мышцы непроизвольно напрячься, дернуться против цепей. Воздух с шипом вырвался из его легких. Он вжался в спинку стула, сжав зубы до хруста. Ни звука. Только короткий, хриплый выдох.

— Крепкий орешек, — заметил Эмилио без эмоций.  — Но все орешки раскалываются.

Второй разряд — в бедро. Тело дёрнулось, пытаясь согнуться, но цепи удержали его в неестественной позе. В глазах помутнело. На языке появился вкус меди. Он проглотил его. Молча.

— Где копии? Где цифровые следы? — голос Эмилио оставался мягким, почти заботливым. — У тебя же всегда есть козырь в рукаве, да, мальчик? Где он?

Натаниэль медленно поднял на него взгляд. Его глаза были стеклянными от боли, но взгляд — острым, как лезвие.

— В том же месте, где и твое будущее, — просипел он. — В мусорном баке.

Эмилио вздохнул, как усталый учитель перед непонятливым учеником, и кивнул другому охраннику. Тот достал нож. Не антикварный, а обычный, боевой, с серой, матовой сталью, не отражающей свет.

— Руку, — приказал Эмилио.

Охранник грубо схватил его левую руку, прижал к холодному металлу подлокотника. Натаниэль не сопротивлялся. Сопротивление было бесполезно и недостойно. Он смотрел, как лезвие касается его кожи чуть выше запястья. Холодное прикосновение, а потом — острая, режущая боль. Кровь выступила темной, почти черной в тусклом свете струйкой.

Он не отводил глаз. Смотрел, как кончик ножа выводит первую линию. Потом вторую, пересекающую первую. Крестик. Боль была острой, ясной, почти очищающей. Она отвлекала от тупой ломоты в теле после шокера.

— Нолик? — охранник осклабился, поднося окровавленное лезвие к другой руке. Его дыхание было тяжелым, возбужденным.

Натаниэль медленно, с трудом, разжал зубы.

— О, вы даете мне ход? Чудно, я также поиграю с вашими семьями, когда выберусь из этой.. неудобной ситуации.

Лицо охранника исказилось злобой. Он рванулся было вперед, но Эмилио резким жестом остановил его.

— Хватит. У нас есть время. — Он посмотрел на свои часы. — Много времени.

И время потекло. Медленно, как густой, черный сироп. Без часов, без окон. Его отсчетом были новые метки на его коже. Новые крестики и нолики. Новые ожоги от паяльной лампы, которые Эмилио прикладывал аккуратно, почти хирургически, к его плечам и ключицам, щадя лицо. Новые разряды шокера, когда он закрывал глаза, пытаясь уйти в себя, чтобы хоть как-то отключиться. Они не давали ему спать. Не давали пить. Просто методично, с бюрократической аккуратностью, ломали его волю.

Но воля была не тем, что можно сломать ножом или током. Она была холодным, твердым алмазом в его груди. Он уходил в себя. В цифры. В схемы. В планы мести. Он уже мысленно отправил людей к семьям каждого из этих ублюдков. Он просчитал, во сколько обойдется покупка их складских помещений после того, как они станут никому не нужны. Он придумал новый, более изощренный способ слива их активов. Каждая вспышка боли была лишь фоном для этих холодных, ясных расчетов.

Он не знал, сколько прошло. Час? Три? Пять? Десять? Время потеряло смысл. Существовала только боль и тихий, методичный голос в его голове, составляющий планы.

Эмилио спустился снова. Он выглядел уставшим и раздраженным. Его идеальный костюм был слегка помят. На лбу выступила испарина. Его спокойствие начало давать трещину.

— Ты утомляешь, мальчик. Я предлагаю сделку. Верни нам возможность работать на твоих доках. Или… — он взглянул на паяльную лампу, раскаленную докрасна. — Или мы продолжим. Но на сей раз что-то более… существенное.

Натаниэль поднял на него глаза. Его лицо было бледным, испарина и кровь блестели на коже, но губы были сжаты в тонкую, упрямую линию.

— Или ты продолжишь жечь меня? — его голос был тихим, почти шепотом, но каждое слово падало как отточенная сталь. — Это все, на что ты способен? Жалко, Эмилио. Очень жалко. Я думал, ты умнее.

Внезапно сверху донесся звук. Не грохот, а тихий, аккуратный щелчок. Как будто закрылась дверь машины. Эмилио насторожился, прислушался. Его охранники у двери потянулись к оружию, их глаза забегали по сторонам.

Натаниэль закрыл глаза. Наконец-то. Расчеты оказались верны. Лола никогда не опаздывала надолго.

Шаги по лестнице были не грубыми и не громкими. Они были быстрыми, четкими, ритмичными. Несколько пар. Профессионалы. Стук каблуков по бетону отдавался в висках гулким эхом.

— Передайте ей - она опоздала на нашу вечеринку. — Сипло произнес Натаниэль.

И прежде чем кто-либо успел войти, тьма снова накрыла Натаниэля с головой. На этот раз — не от дротика, а от истощения, от потери крови, от перегруза болью. Его сознание, державшееся до последнего на силе воли, наконец отключилось. Последнее, что он почувствовал, — это легкое, почти ироничное разочарование. Он не увидит финала этого спектакля.

***

Сознание вернулось не волной, а медленным, вязким приливом, вынося его на поверхность из глубин химического сна. Первым пришло обоняние: стерильная прохлада воздуха, пахнущего антисептиком и стираным бельем. Потом слух: тихий, почти неслышный щелчок застежки-молнии — Рико, сидевший в кресле, сменил позу, и куртка ненадолго коснулась кожи. И наконец, осязание: тяжесть в конечностях, знакомая волчья усталость после сильных анальгетиков, и жгучая мозаика боли, разбросанная по всему телу.

Натаниэль открыл глаза. Потолок его спальни в балтиморском особняке. Приглушенный свет бра отбрасывал мягкие тени на стены. Он повернул голову на подушке — движение отозвалось тупой, распирающей болью в висках и резкой, точной вспышкой где-то в районе ребер.

Рико сидел в кресле у кровати, его спина была идеально прямая, даже в сонном состоянии он не позволял себе расслабиться. Его взгляд, остекленевший от усталости, был прикован к капельнице, введенной в вену Натаниэля. Он не спал. Он стоял на посту.

Натаниэль сделал неглубокий пробный вдох, проверяя ребра. Больно, но терпимо. Значит, ничего не сломано. Сломали бы — дышать было бы невозможно. Он сконцентрировался на ощущениях, составляя мысленную карту повреждений. Жжение на левом плече — ожог. Тупое нытье в правом боку — удар током, мышечная память о конвульсиях. И главное — тонкие, острые линии боли на руках, на груди, чуть выше пояса шорт. Холодные порезы, которые навсегда останутся шрамами. Новые отметины в коллекции. Новые истории, которые он никогда никому не расскажет.

— Ты хрипишь, — его голос прозвучал низко и хрипло, будто горло было натерто пеплом.

Рико вздрогнул, его плечи непроизвольно подались вперед. Взгляд мгновенно прояснился, стал острым, собранным. Он не спал. Он ждал.

— Это ты хрипишь, — парировал он, наклоняясь вперед. Его пальцы сжали подлокотники кресла, костяшки побелели. — Как себя чувствуешь?

— Как после прогулки по цветущему лугу, — Натаниэль медленно провел языком по сухим, потрескавшимся губам. Его взгляд скользнул по комнате, выискивая угрозы, оценивая обстановку. Старая привычка. — Где все?

— Ичиро и Наоми в гостевой. Я отправил их спать пару часов назад. — Рико откашлялся, его голос звучал устало. — Они… помогали. Пока Лола разбиралась с последствиями.

Он замолчал, его взгляд снова прилип к бинтам, к темным пятнам сукровицы, проступившим кое-где сквозь марлю. Он смотрел на эти свидетельства боли с таким сосредоточенным, почти физическим страданием, будто раны были на его собственной коже. Его челюсть напряглась.

— Натаниэль, — он произнес имя тихо, но твердо. — Что они с тобой сделали? Что произошло?

Натаниэль медленно, осторожно приподнялся на локтях. Голова закружилась, в висках застучало. Он игнорировал это, заставляя мышцы спины и пресса работать через боль. Взгляд упал на прикроватную тумбочку, где лежал его телефон. Червь тревоги шевельнулся в груди. Он пропустил что-то важное. Что-то, что могло быть сигналом.

— Забыл ответить на сообщение, — он слабо, беззвучно усмехнулся, оскалив зубы в подобии улыбки. Больно было даже это. — Дай-ка его.

Рико замер. На его обычно каменном лице промелькнула целая гамма эмоций: недоумение, подавленная ярость, горькое разочарование. Он ждал ответа. Хоть какого-то. Хоть крупицы правды. Но не этого. Не этой ледяной стены. Его пальцы сжались в кулаки, но через секунду он выдохнул и разжал их. Он знал правила этой игры. Молча, он протянул телефон.

Натаниэль разблокировал экран. Сообщение от Эндрю висело новым, непрочитанным.

> Не думал, что ты ранняя пташка. Ты уснул в девять?

Он фыркнул, и это отозвалось болью в ребрах. Его пальцы, медленные и немного неуверенные, все же вывели ответ.

> Похитили. Не дали ответить своему принцу. Твоя идея с бомбой из арахиса звучит пугающе. Не взорви континент, пока меня не будет.

Он отправил сообщение и откинулся на подушки, чувствуя, как адреналин от этого короткого взаимодействия уступает место изнеможению. Только сейчас он осознал, что на нем лишь боксеры. И бинты. Много бинтов. Он опустил взгляд на свое тело, на белую марлю, скрывающую новые шрамы. Он провел кончиками пальцев по краю одного из них на предплечье, ощущая под тканью выпуклый рубец и жгучую боль. Еще одна метка. Еще одно напоминание.

— Где моя одежда? — спросил он, глядя в потолок, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота.

Рико вздохнул, звук вышел усталым и тяжелым. Он провел рукой по лицу, смахивая невидимую паутину усталости.

— Айк сказал, что ранам нужно побыть на воздухе. Хотя бы пока ты спал. — Он сделал паузу, и в его голосе прозвучала та редкая, пронзительная проницательность, которая всегда заставала Натаниэля врасплох. — Потому что когда проснешься, ты все скроешь. Натянешь свой доспехи. И будешь делать вид, что ничего не было.

Натаниэль закрыл глаза. Его личный врач, Айк, знал его слишком хорошо. Это была чистая правда. Первым делом он потребовал бы штаны и свитер с высоким горлом, чтобы запереть боль и слабость под слоем хлопка и шерсти. Чтобы никто не увидел. Чтобы никто не догадался.

Он лежал несколько секунд, слушая собственное сердцебиение и ровное дыхание Рико. Боролся с древним, животным инстинктом — спрятаться, зализать раны в одиночестве. Но здесь был Рико. Который видел. Который знал. Который ждал.

— Позови Айка, — тихо, почти смиренное сказал он, не открывая глаз. — И принеси мне воды.

Он не стал спорить. Не стал требовать одежду. Он просто лежал и ждал, смиренно глядя на узор теней на потолке, пока Рико поднимался с кресла. Его шаги по мягкому ковру были беззвучными. Он чувствовал каждую ссадину, каждый ожог, каждую линию, оставленную ножом. Он мысленно составлял список обид. Он уже планировал ответ, холодный и беспощадный.

Но сначала — нужно было встать. Позвать Айка. Позволить ему перевязать раны. Надеть штаны.

И только потом — стереть с лица земли дона Эмилио. Методично. Без следа.

Дверь приоткрылась без стука — Айк никогда не стучал, входя к пациенту. Он вошел с той же тихой, несуетливой уверенностью, с какой делал все. В руках — металлический медицинский кейс. Его взгляд сразу же перешел с лица Натаниэля на капельницу, на бинты, задержался на глазах, оценивая ясность сознания.

Рико замер в дверном проеме на мгновение, его плечо касалось косяка. Он кивнул Натаниэлю — безмолвный вопрос «все в порядке?». Получив едва заметный ответный кивок, он отступил, мягко притворив дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в конце предложения. Они остались одни.

Айк поставил кейс на тумбочку, щелкнул застежками. Звук был громким в тишине комнаты.

— Рико говорит, ты ведешь себя прилично, — голос Айка был низким, без эмоций. Он надел перчатки. — Неожиданно.

— Меня похитили, — отозвался Натаниэль, глядя в потолок. — Искушает вести себя плохо.

— Сопротивляйся искушению. Дыши ровно. — Айк склонился над ним, его пальцы, легкие и точные, начали осторожно отклеивать края пластырей, удерживающих марлю на груди. — Пока я работаю, можешь рассказать, что случилось. Для истории болезни.

Холодный воздух коснулся обожженной кожи, и Натаниэль не смог сдержать легкий вздох. Айк на секунду замер, оценивая реакцию.

— Неа, — выдохнул Натаниэль, закрывая глаза. — Впиши туда что-нибудь поэтичное. Падение с велосипеда. Нападение енота.

Айк не ответил. Он снял старые повязки. Натаниэль чувствовал его пристальный, клинический взгляд на своей коже, читающий историю боли как открытую книгу. Он не смотрел вниз. Он уже знал, что там. Рваная ссадина от удара о бетон, когда он падал. Аккуратные, но глубокие порезы на внутренней стороне предплечий — он инстинктивно подставлял их, защищая лицо и шею. И самый страшный — неровный, воспаленный ожог на левом плече, еще влажный и пульсирующий. Метка паяльной лампы.

— Еноты вроде не носят с собой паяльное оборудование, — сухо заметил Айк, доставая из кейса антисептик. Пахло резко и химически. — Дыши. Будет больно.

Он не стал предупреждать лишний раз. Просто начал обрабатывать. Холодная жидкость касалась ран, и за холодом приходилось всесжигающее чувство. Натаниэль вцепился пальцами в простыню, его костяшки побелели. Он закусил внутреннюю сторону щеки до крови, но не издал ни звука. Только дыхание его стало глубже, ровнее, будто он сознательно направлял боль в легкие и выдыхал ее обратно.

— Инфекция минимальна, — констатировал Айк, его движения были быстрыми и точными. — Судя по всему, инструменты были стерильными. Вежливые бандиты.

— Я требую к себе только самого лучшего, — просипел Натаниэль сквозь стиснутые зубы.

Айк наложил новую, уже более легкую повязку на ожог, закрепил ее. Его пальцы перешли к порезам на руках.

— Эти заживут. Но шрамы останутся. Глубокие. — Он нанес мазь с антибиотиком, прикосновение было профессионально безболезненным. — Придется привыкать к новому узору.

— Добавит характера, — Натаниэль повернул голову, наконец глянув на свою руку. Длинные, тонкие линии, пересекавшие старые шрамы. Новая история, вписанная в старую. Он почувствовал странное, почти похмельное удовлетворение. Он выжил. И они заплатят за каждую отметину.

Айк закончил с руками и отступил, сняв перчатки.

— Ребра ушиблены, но целы. Сотрясение легкой степени. Обезвоживание и нервное истощение. — Он перечислял это ровным, казенным тоном. — Капельницу сниму. Будешь пить и есть сам. Обезболивающее — по требованию, но не злоупотребляй. И… — он сделал паузу, глядя прямо на Натаниэля. — Неделю — никакой работы. Никаких переговоров. Никаких выяснений отношений.

Натаниэль медленно приподнялся на локтях, игнорируя протестующую боль во всем теле. Его голова закружилась.

— У меня запланирована встреча на…

— Перенесешь, — Айк перебил его, голос прозвучал железно. В такие моменты он был главнее любого босса мафии. — Или я позову Лолу. И она прибьет тебя к этой кровати сама. Понятно?

Они измерили друг друга взглядами. Взгляд Айка был непоколебимым. Натаниэль первым отвел глаза, сдавшись. Он кивнул.

— Понятно.

— Хорошо. — Айк кивнул и ловко, одним движением, извлек иглу из его вены. Прижал вату. — Держи.

Пока Натаниэль прижимал вату, Айк собрал свои вещи, закрыл кейс.

— Воду пьешь маленькими глотками. Еда легкая. Душ — завтра, сегодня только обтирания. — Он повернулся к выходу. — Позови, если что. Или если станет хуже.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Натаниэль сидел на кровати, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя лишь густое, свинцовое источение. Он посмотрел на свою руку, на белую повязку, скрывающую новые шрамы. Он снова был уязвим. Снова прикован к постели.

Он медленно поднял взгляд на дверь.

— Рико! — его голос все еще звучал хрипло, но уже громче.

Дверь тут же отворилась. Рико стоял на пороге, будто не отходил ни на шаг. Его глаза сразу же перебежали с его лица на свежие повязки, оценивая, все ли в порядке.

— Воды, — сказал Натаниэль. — И… найди мне какую-нибудь одежду.

Он сдался. Но это была лишь временная капитуляция.

***

Солнце в Балтиморе было обманчивым. Оно заливало доки мягким, почти теплым светом, играя бликами на ржавых бортах грузовых контейнеров и превращая масляные лужицы в сверкающие зеркала. Но воздух все равно оставался холодным и соленым, пропитанным запахом гниющей рыбы и металла. Парадокс. Как и он сам, стоявший здесь в легкой черной толстовке с капюшоном, накинутой на тренировочную форму.

Каждое движение отзывалось глухой, упрямой болью. Новые шрамы под тканью горели огненными полосами, напоминая о каждом промахе, каждой допущенной слабости. Айк велел беречься как минимум неделю. Натаниэль нарушил предписание на третьи сутки. Лежать в постели, когда счеты оставались не сведены, было выше его сил. Боль была просто фоном, знакомой нотой в его личном симфоническом оркестре из урона и усталости.

Он прислонился к холодному металлу контейнера, его взгляд был прикован к небольшой, но ухоженной яхте, покачивающейся на воде в конце причала. «Утренняя звезда». Ироничное название для плавучего дома старого грешника. Отец Эмилио. Тот, кто дал благословение. Кто считал, что можно безнаказанно трогать Веснински.

Тихий, настойчивый гул в кармане нарушил концентрацию. Натаниэль, не отводя глаз от яхты, достал телефон. «Лола». Он поднес аппарат к уху, не здороваясь.

— Где ты? — ее голос был ровным, но в каждой букве чувствовалась закаленная сталь. — Твои одиннадцать утра исчезли из календаря. Опять.

— На разминке, — ответил он автоматически, следя, как на палубе яхты появилась фигура в белом костюме. Старик вышел подышать воздухом.

— Не ври мне, Натаниэль. Координаты. Сейчас. — В ее голосе послышался легкий, почти неуловимый треск — признак того, что она уже пробивала его последнее месторасположение и ничего не нашла.

— Все в порядке, Лола. Дышу свежим воздухом. — Он видел, как старик садится в кресло, ему кто-то подает стакан. Возможно, сока. Возможно, чего-то покрепче.

— Какой свежий воздух? Ты… — она замолчала, и он буквально физически ощутил, как до нее доходит. Ее следующая фраза прозвучала приглушенно, с леденящим душу спокойствием. — Ты же не посмел. Врач сказал…

— Я обещал, — тихо перебил он ее. Его пальцы сжали телефон. — Обещал, что они заплатят. За каждую царапину. Это просто… закрытие долга.

На другом конце провода повисла мертвая тишина. Он слышал лишь ее ровное, контролируемое дыхание. Она понимала. Понимала все. Где он. Что он делает. Почему он один.

— Натаниэль, вернись. Немедленно. Это приказ. — В ее голосе не было просьбы. Это был ультиматум. — Ты не должен делать это сам. Не сейчас. Не в таком состоянии.

— Я твой босс, Лола. Состояние у меня идеальное, — он усмехнулся, и боль в ребрах отозвалась тупым ударом. — А долги надо отдавать. Всегда. Ты научила меня этому.

— Я вышлю команду. Через пятнадцать минут они будут на месте. Ты…

— Нет, — его голос стал тише, но обрел абсолютную, неоспоримую твердость. — Это мой долг. Мое обещание. Моя работа. С остальными уже разбираются наши люди. Активы горят, счета заморожены. Это системная работа. А это… — он взглянул на яхту, — это личное.

Он не стал ждать ответа. Не стал слушать ее возражений. Просто положил трубку. Выключил телефон и сунул его в карман.

Тишина доков снова поглотила его. Он постоял еще мгновение, наблюдая, как старый человек наслаждается последним в своей жизни солнечным утром. А потом оттолкнулся от контейнера. Боль ушла на периферию сознания, растворилась в адреналине и холодной концентрации.