Часть 4 (1/2)

Глава 4

The Architecture of Absence

Салон частного самолета Стюарта поглотил их, отсекая суету аэропорта. Большую часть полета Ариэль просидела притихшая, прилипшая к окну, а потом ее глазки начали слипаться. Она уснула, утомленная впечатлениями, свернувшись калачиком в слишком большом для нее кресле, сцепив пальцы на коленях.

Натаниэль отстегнул ремни и встал. Его движения были бесшумными, отточенными. Он наклонился и осторожно, с непривычной нежностью, просунул одну руку ей под спину, другую — под колени. Она вздохнула во сне, ее головка упала ему на плечо, а светлые, почти белые пряди коснулись его щеки. Она была легкой, почти невесомой, но вес ответственности давил на него всей своей невероятной тяжестью. Он нес ее по трапу, не обращая внимания на стюардов, осторожно ступая по ступеням. Вечерний воздух Пальметто был теплым и влажным, пахнущим морем и асфальтом. Все же, они прилетели в районе девяти сумерки уже подкрадывались. Она не просыпалась, даже когда он пересек бетонную полосу частного терминала.

Лола ждала у открытой двери черного внедорожника. Она не улыбалась, но в ее глазах, обычно холодных и оценивающих, плескалось странное, почти материнское тепло. Она просто смотрела, как он несет эту маленькую девочку, и ее взгляд говорил больше любых слов.

— Приземлились благополучно, — тихо сказал Натаниэль, останавливаясь рядом.

— Вижу, — так же тихо ответила Лола. Она протянула руку и мягко, почти невесомо, провела пальцами по спинке Ариэль. — Устала, бедняжка.

Именно в этот момент Ариэль завозилась у него на руках, сморщила носик и медленно открыла глаза. Она поморгалась, ошеломленная ярким светом и незнакомыми очертаниями, потом подняла взгляд на его лицо и улыбнулась, сонная и доверчивая.

— Мы уже приехали?

— Прилетели, — поправил он, позволяя ей спуститься на землю. Ее ножки немного подкосились, и она ухватилась за его джинсы, чтобы не упасть.

— Ой. Ноги затекли.

Лола наклонилась к ней, и на ее строгих губах дрогнула самая настоящая, хоть и небольшая, улыбка.

— Ничего, сейчас расходишься. Я Лола. Рада тебя видеть, Ариэль.

— Вы знаете мое имя? — удивилась девочка, все еще держась за Натаниэля.

— Натаниэль о тебе рассказал. Только хорошее, — Лола бросила на него быстрый насмешливый взгляд, прежде чем снова обратиться к Ариэль. — Поехали домой? Там тебя уже ждут.

— Да! — оживилась Ариэль.

Лола выпрямилась и подбросила Натаниэлю ключи. Он поймал их на лету, привычным движением.

— Поедешь сам. Мы с принцессой устроимся сзади.

Натаниэль кивнул и обошел машину, чтобы сесть за руль. Лола усадила Ариэль на заднее сиденье, пристегнула ее и устроилась рядом. Внедорожник тронулся с места, мягко скользя по вечерним улицам.

— А вы кто Натаниэлю? — тут же начала расспрашивать Ариэль, повернувшись к Лоле всем корпусом. — Вы его мама?

Натаниэль встретился с Лолой взглядом в зеркале заднего вида. В ее глазах мелькнула старая, глубокая боль, быстро сглаженная привычной сдержанностью.

— Нет, детка, не мама, — мягко сказала Лола. — Я… тот человек, который всегда рядом. Чтобы он не натворил дел.

— Он много их творит? — с неподдельным интересом спросила Ариэль.

— Иногда, — уклончиво ответила Лола. — Но обычно по очень веским причинам.

— А каким он был в детстве? Таким же серьезным?

Натаниэль сжал руль. Он ненавидел эти разговоры. Ненавидел, когда копались в его прошлом. Но слушать, как Лола говорит о нем с Ариэль, было странно… терпимо.

Лола задумалась, глядя в окно на проплывающие огни.

— Еще серьезнее, — наконец сказала она. — И тише. И всегда с книгой. Или с клюшкой. Он мог часами гонять мяч против стены гаража. Стук-стук-стук. Сводил всех с ума.

— А вы с ним играли?

— Нет. Я учила его другим вещам. Как завязывать шнурки. Как чистить оружие. Как правильно дышать, когда стреляешь.

Ариэль замерла, переваривая эту информацию. Натаниэль видел, как ее брови поползли вверх.

— Стреляешь? Из пистолета?

— Из разного, — Лола снова посмотрела на него в зеркало, и в ее взгляде читался вызов. Она не собиралась врать или сглаживать углы. Их мир был таким, и Ариэль должна это понимать. Да, Лола кажется не совсем понимает концепцию детей. — Но это были только уроки. Чтобы он мог защититься. Он был хорошим учеником. Лучшим.

Ариэль обернулась и посмотрела на его руки на руле, на сосредоточенный профиль. Казалось, она пыталась представить его маленьким мальчиком с огромным пистолетом в руках.

— А он был послушным? — прошептала она, как будто делясь большим секретом.

Лола фыркнула.

— Нет. Никогда. Всегда имел свое мнение. Всегда спорил. И всегда, всегда был прав. Это было чертовски раздражительно.

Натаниэль не смог сдержать короткую усмешку. Лола поймала его взгляд и ответила едва заметной улыбкой. Они понимали друг друга без слов.

Дом больше не напоминал стерильную крепость. Еще на подъезде было видно теплое свечение из окон, а на лестнице валялась забытая кем-то тренировочная перчатка. Из приоткрытого окна доносились приглушенные звуки телевизора.

Натаниэль заглушил двигатель. Ариэль выпорхнула из машины первой и замерла, разглядывая фасад.

— Здесь светло! И… шумно.

— Да, — сказал Натаниэль, выходя. — Здесь теперь живут люди. Шумные и неприятные.

— Не ври, — отозвалась Лола, запирая машину. — Ты скучал по их назойливости.

Он не стал отрицать. Он просто взял Ариэль за руку и повел к входной двери.

Внутри пахло едой, мужскими телами, лаком для клюшек и чем-то живым. В прихожей стоял хаос из кроссовок — одни аккуратно поставленные, другие слетевшие с ног и валявшиеся где попало. На вешалке висели три одинаковых черных худи и один одинокий, слишком яркий желтый свитер Жана.

Ариэль широко раскрыла глаза, впитывая каждую деталь. Ее взгляд скользнул по груде писем на консоли, по забытому на лестнице планшету, по пятну от чего-то темного на светлом паркете у кухни.

— Пошли, — сказал Натаниэль, ведя ее дальше.

Гостиная была эпицентром жизни. На огромном диване горой лежали подушки. На кофейном столе стояли три пустые кружки с надписями «Harvard» (Жан), «I hate mornings» (Рико) и просто без надписи, но с явными следами помады по краю (Лола). Рядом валялась стопка спортивных журналов и пульт.

Но главным были стены. Одна стена была почти полностью заклеена распечатанными графиками тренировок, схемами игровых моментов, кадрами с матчей. Рядом висела большая маркерная доска, испещренная стрелками и непонятными обозначениями — явно рабочее место Кевина. Чуть в стороне, на полке, стояли три аккуратно составленные клюшки и четвертая, с новым, блестящим лезвием — подарок Натаниэля Рико.

— Вау, — снова выдохнула Ариэль. — Они тут… живут?

— К сожалению, — сказал Натаниэль, но беззлобно.

Он повел ее наверх. Здесь было чуть тише, но следов жизни не убавилось. У двери в комнату Жана стояли две одинаковых дорогих клюшки. Из-под двери Кевина доносились наушники с симфонической музыкой — он, должно быть, готовился ко сну, пытаясь унять тревогу. Перед дверью Рико лежала смятая бумажка — черновик какого-то текста, разорванный, а потом скомканный в порыве ярости или отчаяния.

Натаниэль остановился у своей двери. Его комната была оазисом порядка в этом хаосе. Все так же идеально застеленная кровать, ничего лишнего. Единственное новшество — книга на тумбочке была теперь не одна, а лежала стопкой, и сверху лежала детская, с яркой обложкой, которую Лола, видимо, принесла сюда для Ариэль.

— А моя? — прошептала она, глядя на дверь рядом.

Он открыл ее. Комната была такой же, как он и обещал. Одеяло с единорогами, мишка на подоконнике. Но теперь на кровати также лежала сложенная пижама, а на тумбочке стоял стакан для воды и лежала новая зубная щетка в упаковке. Лола все продумала.

Ариэль вбежала внутрь, обняла мишку и прижалась лицом к одеялу.

— Пахнет твоим домом, — сказала она, и ее голос прозвучал счастливо.

— Это теперь и твой дом, — поправил он, оставаясь в дверях.

Он облокотился о косяк, наблюдая, как она исследует свое новое пространство, и слушая гул жизни, доносившийся снизу. Его крепость пала. Ее штурмовали крики Кевина, молчаливая ярость Рико, спокойствие Жана и детский смех его сестры. И это было самым странным и самым правильным ощущением за долгое время.

Ариэль зевнула, по-детски широко и беззвучно, потирая кулачками глаза. Она потянулась к нему, и ее движения стали вялыми, тяжелыми от накопившейся усталости.

— Натаниэль, я спать хочу.

— Я вижу, — сказал он. — Пора.

Он подхватил ее на руки, и она сразу же обвилась вокруг него, уткнувшись носом в шею. Ее дыхание стало глубоким и ровным еще до того, как он сделал первый шаг. Он медленно прошелся по комнате туда-сюда, его шаги бесшумны на мягком ковре. Ритуал был новым, но чувство — глубинным, древним. Он четко ощущал, как ее маленькое тело полностью расслабляется у него на руках, становясь еще тяжелее, безвольной ношей сна.

Он не пел. Не говорил глупостей. Он просто ходил, ощущая тепло ее щеки у своей кожи, и смотрел, как лунный свет из окна выхватывает из полумрака игрушечного мишку на подоконнике.

Он уже собирался положить ее в кровать, когда дверь приоткрылась с тихим шуршанием. Сначала появилась полоска света из коридора, а затем в щели возникла темная голова Жана. Его серые глаза, обычно такие спокойные и невозмутимые, расширились от изумления. Он застыл на пороге, застигнутый врасплох этой картиной: Веснински, опасный и непредсказуемый, с безмятежно спящим ребенком на руках.

Натаниэль встретился с ним взглядом и едва заметно покачал головой. Не сейчас. Тихо.

Жан кивнул, столь же беззвучно, и остался в дверях, наблюдая, не смея нарушить момент.

Натаниэль осторожно, с невероятной для него аккуратностью, наклонился и уложил Ариэль на подушки. Она всхлипнула во сне, но не проснулась. Он поправил одеяло с единорогами, подоткнув его ей под бока, чтобы не раскрылась. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять пистолета или лезвие, на миг задержались, чтобы отвести со лба ее светлые, почти белые волосы. Они были мягкими, как шелк.

Он постоял еще мгновение, глядя на ее спокойное, безмятежное лицо. В этом сне не было ни страхов его мира, ни тяжести ее неожиданного появления в его жизни. Только тишина и покой. Он погасил ночник, оставив комнату в мягких сумерках, и вышел, притворив за собой дверь без единого звука.

Жан ждал его в коридоре, прислонившись к стене напротив. Он скрестил руки на груди, но его поза была не защитной, а скорее ожидающей. Его взгляд, все еще полный немого вопроса, упирался в Натаниэля, требуя ответа, которого не было в словах.

Тишина между ними была густой, натянутой, нарушаемой лишь приглушенными звуками доносящейся снизу музыки Кевина.

— Кто это? — наконец спросил Жан. Его голос был низким, но в тишине коридора он прозвучал громко.

Натаниэль отвел взгляд от двери комнаты Ариэль и медленно перевел его на Жана. Его собственное лицо было маской, но маской, под которой клокотала усталость и какая-то новая, незнакомая ответственность.

— Сестра, — ответил он так же тихо. И это одно слово звучало громче любого другого, неся в себе весь вес случившегося.

Тишина повисла между ними густым, непрозрачным занавесом. Жан все еще смотрел на него, и в его взгляде читалось не только недоумение, но и тень тревоги. Он знал Натаниэля. Знакомые угрозы были предсказуемы. Появление ребенка — нет.

— Сестра, — повторил Жан, переваривая это слово. Его взгляд скользнул к закрытой двери, потом вернулся к Натаниэлю. Вопросы витали в воздухе, густые и невысказанные.

— Завтра, — тихо, но твердо пресек его Натаниэль. Он провел рукой по лицу, и в этом жесте впервые за вечер сквозь привычную маску прорвалась настоящая, глубокая усталость. — Утром. Соберу всех. Объясню. Сейчас я... — он запнулся, подбирая слово, что было для него редкостью, — я слишком устал после перелета. Хочу просто отключиться.

Жан изучал его еще секунду, затем медленно кивнул. Он понимал больше, чем показывал. Понимал цену такого признания, сделанного вслух.

— Спокойной ночи, Натаниэль.

— Спокойной, Жан.

Они разошлись по своим комнатам. Дверь Натаниэля закрылась с тихим щелчком, отгораживая его от внешнего мира. Ненадолго.

Он не мог уснуть. Тело ныло от усталости, разум мутнел, но стоило ему закрыть глаза, как перед ним вставали картины: доверчивые глаза Ариэль, строгое лицо Лолы, изумленный взгляд Жана. И тихий, всепоглощающий ужас от осознания той хрупкости, что он теперь добровольно впустил в свою жизнь.

Он ворочался, сбрасывал одеяло, снова натягивал его. Вставал, подходил к мини-бару, встроенному в стену. Достал тяжелый, граненый стакан и налил в него два пальца выдержанного виски. Выпил залпом. Алкоголь обжег горло, разливаясь по телу густым, обманчивым теплом. Он надеялся, что это поможет. Не помогло. Только добавило горечи к и без того горькому коктейлю из эмоций.

Он снова лег, смотря в потолок, слушая, как в доме поскрипывают полы — то ли Жан, то ли Рико тоже не спят. Тепло от виски рассеялось, оставив после себя только тяжесть и обостренное чувство одиночества среди спящего дома.

На тумбочке жужжал телефон, разрывая тишину вибрацией. Он заставил его вздрогнуть. Натаниэль с раздражением потянулся к аппарату, готовый проигнорировать вызов или отправить к черту назойливого подчиненного.

Эндрю. Конечно.

Сообщение было кратким и типично миньярдовским.

>Аарон уснул и пускает слюни на конспект по составу слюней. Он идиот.

Натаниэль почти физически ощутил, как напряженные мышцы его лица непроизвольно расслабились. Уголок губ дрогнул. Он потянулся, костяшки пальцев хрустнули в тишине, и его большие пальцы побежали по экрану.

> У меня тут таких идиота трое. И я тебя прекрасно понимаю.

Он отправил и, почти не думая, добавил второе сообщение.

> Кстати, я в Пальметто.

Наступила пауза. Не долгая. Эндрю явно не спал. На экране замигали три точки, сигнализирующие о наборе текста. Ответ пришел быстро.

> Это предложение встретиться?

Натаниэль откинулся на подушки, оценивая. Он мысленно прокрутил расклад. Встреча дома... с спящей сестрой, с бдящей Лолой, с парнями, которые начнут задавать вопросы. Нет. Это было слишком. Слишком тесно, слишком много глаз. Ему нужно было пространство. Движение.

Его пальцы снова задвигались по экрану.

> Как насчет выйти через двадцать минут? Я заеду.

Натаниэль отправил сообщение и отбросил телефон на кровать. Он потянулся к шкафу, его пальцы автоматически потянулись к привычной темной рубашке, к строгим брюкам, к тому стилю, что он носил каждый день. Но рука замерла в воздухе.

Он шел на встречу с Эндрю Миньярдом. Человеком, который видел его истекающим кровью на полу и нашел это «сексуально-драматичным». Человеком, который шил ему рану с концентрацией хирурга и говорил о смирительных рубашках. Человеком, которому было абсолютно плевать на статусы, костюмы и правила его мира.

Миньярду было плевать, во что он одет.

Натаниэль фыркнул, и звук получился странно легким, почти сбитым с толку. Он отдернул руку от парадной одежды и потянулся к нижней полке. Старая, мятая черная кофта с капюшоном, которую он обычно надевал под пуленепробиваемые жилеты на изматывающие ночные вылазки. Свободные спортивные штаны, серые, бесформенные. Самое простое, что у него было. То, в чем он был просто собой. Вернее, тем, кто он был без всех этих слоев защитной мишуры.

Он быстро переоделся, почувствовав непривычную легкость ткани на коже. Подхватил с тумбочки ключи от Aston Martin — быстрой, низкой, блестящей игрушки, которую он почти не использовал здесь, в Пальметто. Она идеально подходила для ночных гонок по пустым улицам.

На цыпочках спустился вниз. В гостиной было тихо, только слышалось мерное гудение холодильника на кухне. Он было подумал, что проскочил незамеченным, но тень у широкого арочного прохода в столовую шевельнулась.

Лола стояла, прислонившись к косяку, со скрещенными руками. В одной руке она держала чашку с дымящимся чаем. Ее взгляд, быстрый и всевидящий, скользнул по его спортивному костюму, по ключам в его руке, и одна ее идеальная бровь медленно поползла вверх.

— Прогуляться? — тихо спросила она. В ее голосе не было осуждения, только чистейшей воды скепсис.

— Размять ноги, — парировал он, не останавливаясь. — Перелет дал о себе знать.

Она кивнула, сделала глоток чая и позволила паузе повиснуть в воздухе, тяжелой и многозначительной.

— Вернись целым, Натаниэль, — наконец сказала она. — И чтобы на этот раз не пришлось никому звонить с просьбой принести моток хирургической нити.

Усмешка сорвалась с его губ сама собой, короткая и искренняя.

— Постараюсь.

Он вышел в прохладную ночь, и воздух ударил в лицо, свежий и обновляющий. Дверь машины открылась беззвучно, он скользнул на водительское место. Двигатель завелся с низким, мощным рычанием, которое заставило вибрировать все его тело.

Он тронулся с места, и через пару секунд мягко щелкнул переключатель на руле. Звуковая система ожила, заполнив салон не громкой, а глубокой, вибрирующей музыкой — что-то безымянное, электронное, что билось в такт его собственному странно учащенному пульсу.

Машина вырвалась на пустую ночную дорогу, и он позволил себе нажать на газ чуть сильнее. Фонари мелькали за окном длинными желтыми полосами. Он не летел сломя голову — его контроль был абсолютным, — но он ехал быстро. Целенаправленно.

Потому что ему было интересно. Потому что он, Натаниэль Веснински, который всегда просчитывал каждый шаг, каждое слово, каждую угрозу, на самом деле хотел этой встречи. Просто так. Без скрытых мотивов, без тактических выгод.

Это чувство было странным. Пугающим. И, черт возьми, должно было оказаться чертовски интересным.

Автомобиль мягко замер у тротуара перед общагой «Лисов», ее низкий силуэт казался инопланетным кораблем, приземлившимся в этом сонном, ничем не примечательном месте. Натаниэль заглушил двигатель, и тишина ночи обрушилась на него, густая и почти осязаемая.

Он вышел из машины, ощущая под ногами шероховатость асфальта. Облокотился спиной о теплый еще капот, скрестил руки на груди. В кармане зажужжал телефон — очередное сообщение от Лолы, наверное, с напоминанием быть целым. Он проигнорировал его.

И только тут до него дошло. Он открыл переписку с Эндрю. Его последнее сообщение «Как насчет выйти через 20 минут?» висело в пустоте. Ответа не было. Ни подтверждения, ни отказа. Ничего.

Натаниэль фыркнул, сжав телефон в руке. Ой. Ладно. Он так и пишет, его большие пальцы быстро бегут по экрану:

> Я тут. И буду тут, если решишь выползти.

Он забросил телефон обратно в карман и потянулся к бардачку. Пачка сигарет, завалявшаяся с прошлого раза, зажигалка. Его пальцы нашли сигарету на ощупь, привычным движением вскинули ее к губам. Щелчок зажигалки осветил его лицо на мгновение — острые скулы, татуированная четверка, сосредоточенные глаза. Он затянулся, и дым, горький и знакомый, обжег легкие.

Боже. Он почти не курил всю эту неделю с Ариэль. В ее присутствии это казалось… неправильным. Кощунственным. Сейчас же ритуал чувствовался как возвращение домой. К самому себе. К тому, кем он был до того, как в его жизни появились пятилетние девочки, требующие катания на спине.

Он выпустил дым колечками в прохладный воздух, наблюдая, как они тают в желтом свете фонаря. И в этот момент дверь общежития скрипнула открылась.

Эндрю вышел. Он был один. Одетый в темный капюшон и штаны, которые висели на нем мешком. Он двигался легко, почти бесшумно, но его походка была чуть более расслабленной, чем обычно. Мягкой. Почти.. кошачьей.

Он выглядел спокойным. Да, два часа ночи, препараты не действуют. Но Натаниэль, привыкший читать людей как открытые книги, увидел мелочи. Легкое, едва заметное подрагивание у уголков его губ, будто он сдерживал какую-то внутреннюю улыбку, которую даже не осознавал. Легкий тремор в длинных пальцах. Он остановился в паре шагов, его карие глаза блестели в полумраке, отражая свет фонаря.

— Ну, привет, — произнес Эндрю. Его голос был ровным, но в нем слышался слегка замедленный, химический отголосок. — Приехал постоять у моей общаги посреди ночи. Какой романтичный жест, Веснински. Почти как в плохом фильме.

Натаниэль сделал последнюю затяжку и бросил окурок под ноги, раздавив его каблуком.

— Ты не ответил. Я подумал, что, возможно, тебе понадобилась помощь, чтобы дойти. Или ты уже уснул, пуская слюни на учебник, как твой брат.

Уголки губ Эндрю задрожали сильнее, но полноценной улыбки так и не последовало.

— Я собирался. Но потом пришло приглашение. — Он пожал плечами, и движение было чуть более плавным, чем должно было быть. — Решил, что это будет веселее. Так чем будешь меня сегодня развлекать?

Вопрос Эндрю повис в воздухе, и Натаниэль осознал, что у него действительно нет плана. Никакого. Он просто хотел вырваться. Увидеть Эндрю. А что делать дальше — было за гранью его текущего планирования.

Его взгляд скользнул по фигуре Миньярда, по его расслабленным плечам, спрятанным в карманах рукам. Потом поднялся на темный силуэт общежития, на спящие окна. И его мысли сами собой унеслись туда, куда они всегда уносились, когда ему нужно было укрыться. К единственному месту, которое всегда имело смысл.

Он слегка наклонил голову, изучая Эндрю.

— Покажешь мне корт? — спросил он, и его голос прозвучал тише, почти задумчиво. — Я до сих пор там не был.

Это была правда. Он видел фотографии. Видел схемы. Но он не стоял на том паркете, не чувствовал масштаба, не вдыхал запах этого места. Он любил экси. Любил его математику, его жестокую грацию, его безжалостную логику. Но последние годы… Да что там годы. Последняя вечность его любовь к игре была изувечена, изнасилована и превращена в орудие пыток в руках Тецужи. Тренировки под тростью садиста не имели ничего общего с тем, за что он когда-то полюбил этот спорт.

Эндрю закатил глаза с такой силой, что, казалось, они вот-вот задергаются в орбитах. Он фыркнул, и это звучало как короткий, раздраженный выдох.

— Боже, — прошипел он. — Корт. Конечно. Я не знаю, чего я ожидал. — Он покачал головой, и его пальцы в карманах на мгновение задергались сильнее. — Мы могли бы взять твой быстрый автомобиль, нарушить кучу правил и с громким треском загреметь в участок. Это было бы весело. Это было бы достойно того, чтобы тащить задницу из постели. А ты хочешь пойти посмотреть на пустой зал. Ты и правда наркоман, Веснински. Самый скучный из всех, что я встречал. Но меня предупреждали, стоило в этот раз слушать.

Натаниэль слушал этот поток слов, и на его губах играла легкая, почти невидимая улыбка. Он не спорил. Не оправдывался. Он просто ждал, пока Эндрю выдохнет свое раздражение.

— Участок звучит как лишняя бумажная работа, — наконец парировал он, отталкиваясь от капота. — А корт… корт не соврет. И не потребует взятку. Идет?

Эндрю фыркнул еще раз, но на этот раз с оттенком почти что смирения. Он махнул рукой в сторону машины, широким, размашистым жестом, который чуть не сбил с него равновесие.

— Ладно. Покажу тебе этот сраный корт. Но потом, — он ткнул пальцем в сторону автомобиля, — ты мне дашь прокатиться на этой штуке. И я заработаю столько штрафов, что Ваймак поседеет еще до того, как мы вернемся.

Натаниэль кивнул, один раз, коротко и четко. Его согласие было безоговорочным. Штрафы, гнев Ваймака, даже потенциальный арест — все это казалось мелочью, пустяком, не стоящим его внимания в данный момент.

Он молча обошел машину и опустился на пассажирское сиденье. Кожаный салон мягко принял его. Он откинул голову на подголовник, наблюдая, как Эндрю устраивается за рулем. Его движения были чуть более резкими, чем нужно, пальцы с легкой дрожью обжимали руль, привыкая к его форме.

Двигатель заурчал, и Натаниэль закрыл глаза на секунду. Он ожидал привычного напряжения, той вечной готовности к опасности, что сидела в нем костью. Но ее не было.

Вместо этого было странное, почти непривычное чувство. Спокойствие. Тяжелое, теплое и абсолютно иррациональное. Он доверил свою жизнь парню с химической смирительной рубашкой вместо эмоций и синдромом отмены, бушевавшим под кожей. И ему было... хорошо. Потому что правила этой игры были просты и честны. Потому что в этой машине, в этой ночи, не было ни кланов, ни обязательств, ни хрупких сестер, которых нужно защищать. Были только они, дорога и тихий сон города.

Это было пугающе. Это было ненормально.

И это было именно то, чего он хотел.

Машина с низким рыком подкатила к спортивному комплексу «Лисов». Здание темнело в ночи, лишь несколько аварийных огней отбрасывали призрачные блики на пустую парковку. Эндрю заглушил двигатель, и тишина снова накрыла их, на этот раз еще более глухой и зияющей.

Они вышли. Натаниэль обошел машину и остановился перед главным входом. Он посмотрел на массивную дверь, потом на Эндрю, выразительно подняв бровь.

Эндрю хмыкнул, доставая из кармана нечто, отдаленно напоминающее связку странных, тонких металлических инструментов.

— Расслабься, Веснински. Местный колорит.

Натаниэль молча наблюдал, как Эндрю присел перед замком. Его движения, несмотря на легкий химический туман, были точными и выверенными. Он вставил один инструмент, потом другой, прислушиваясь к едва слышным щелчкам. Это было мастерство, отточенное до автоматизма. Натаниэль не сводил с него глаз, его собственный мозг, всегда работавший на опережение, уже анализировал, просчитывал, составлял план.

Мысленная пометка: охрана на объекте — ноль. Замки — детские игрушки. Завтра же сменить на биометрические с сигнализацией на пульт Лолы. И поставить пару человек в патруль.

Сквозь щелчки и скрежет металла о металл раздался голос Эндрю, ровный, но с отчетливой язвительной ноткой.

— Уже придумал, сколько головорезов приставить, чтобы твоих птенчиков не трогали? Или просто замки поменяешь?

Натаниэль не ответил. Он лишь слегка скривил губы. Миньярд, как всегда, бил не в бровь, а в глаз, с пугающей точностью считывая его мысли. Раздражающе. И… отчасти впечатляюще.

Раздался громкий, удовлетворяющий щелчок. Эндрю потянул на себя инструменты, и массивная дверь с тихим скрипом подалась внутрь.

— Вуаля, — проворчал он, поднимаясь. — Добро пожаловать в святая святых, наркоман. Только не трогай ничего. А то Ваймак почует посторонний запах и устроит истерику.

Натаниэль шагнул внутрь, в темноту, пахнущую лаком, потом и новым пластиком. Его сердце на мгновение замерло, а потом забилось чаще. Он был здесь.

Эндрю, не удостоив его экскурсией, повел напрямик через лабиринт коридоров. Его шаги отдавались эхом в пустом здании. Он ткнул выключателем, и над кортом зажглись прожекторы, один за другим, с глухим щелкающим звуком, заливая паркет резким, почти неестественным светом.

Натаниэль замер на пороге. Его дыхание перехватило. Он смотрел на идеальные линии разметки, на блестящие прозрачные стены куба, на пустые трибуны. Это было… святилище. Иное, чем «Гнездо». Более простое, более ярко, более живое. Место, где не было тени Тецужи. Место, где на играх можно дышать.

Он не осознавал, что его лицо выдает все его чувства — голод, тоску, почти благоговение. Он смотрел так, будто видел призрак.

— Это полный пиздец, — раздался рядом с ним голос Эндрю, сухой и раздраженный. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Натаниэля с откровенным недовольством. — Не смотри так на гребаный корт, придурок. Это не должно восхищать тебя настолько сильно. Жутко.

Натаниэль медленно отвел взгляд от паркета и перевел его на Эндрю.

— Я не понимаю, — тихо сказал он. Натаниэль вернул взгляд к трибунам, что пестрили белым и оранжевым. — Как можно так ненавидеть то, что у тебя получается лучше, чем у девяноста процентов лиги? Твой талант... Он слишком реален, чтобы его так презирать.

За его спиной послышался короткий, сухой звук, нечто среднее между фырканьем и выдохом.

— Я не ненавижу экси, Веснински. Ненавидеть — это слишком. Это слово для тех, кому не все равно. — Он сделал паузу. — Мне просто... неинтересно. Это просто то, что я умею делать. Как дышать. Ты же не испытываешь страсть к процессу дыхания?

Натаниэль обернулся и встретился с его взглядом. Глаза Эндрю были пустыми и честными.

— Тогда зачем? — спросил Натаниэль. — Зачем ты это делаешь?

— Зачем ты дышишь? — Эндрю пожал плечами. — Это просто происходит. Я не люблю это и не ненавижу. Я ничего к этому не чувствую. Я просто существую. А это... — он махнул рукой в сторону корта, —... это часть существования. Скучная.

В голове возникла мысль, которую Эндрю точно отвергнет. Но попробовать стоило. На его губах играла легкая, почти застенчивая улыбка, которую он не в силах был сдержать.

— Не смотри на меня так, — проворчал Эндрю, его пальцы непроизвольно дернулись, будто ему нужно было во что-то вцепиться. — Мне не нравится.

Улыбка Натаниэля стала только шире, чуть более острой, чуть более Веснински. Он почувствовал давно забытое щемящее чувство в груди — предвкушение. Предвкушение ноющей боли в мышцах, хруста в суставах, сладкой усталости, которая выжигает все мысли дотла. Которая позволяет вырубиться без помощи виски или снотворного.

— Сыграешь со мной? — спросил он. Голос прозвучал почти как просьба, но с оттенком вызова. — Ты лучший в дивизионе если начнешь играть в полную силу. Может, я смогу привить тебе любовь к экси?

Эндрю закатил глаза так, что видны были одни белки.

— Желания у меня нет, — отрезал он, и его голос был плоским, как будто он констатировал погоду. — Ни малейшего. Мы закончили?

И Натаниэль… отступил. Мгновенно. Он просто кивнул, один раз, коротко, и отвел взгляд обратно на корт. Никаких споров, никаких попыток давить или уговаривать. Он всегда слышал «нет». Это было правилом, железным и нерушимым. Единственной причиной, по которой Миньярд вообще с ним взаимодействовал.

Он повернулся, чтобы идти обратно к выходу, и в его спине, в опущенных плечах, читалось странное для него самого разочарование. Он не пытался его скрыть.

Эндрю наблюдал за ним несколько секунд, его лицо оставалось невозмутимым, но уголки губ подрагивали.

— Ты выглядишь как побитый кот, которому не дали поиграть с мячиком, — процедил он наконец. — Жалко и нелепо.

Натаниэль не обернулся, только пожал плечами.

Минуту длилось молчание, нарушаемое лишь гулом системы вентиляции. Потом Эндрю тяжело вздохнул, словно делая одолжение всему миру.

— Я мог бы посмотреть на твое жалкое метание по полю. Завтра. Ночью. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — С ворот. И, возможно, в форме. С клюшкой в руках. Возможно. Но сегодня… — он повернулся и пошел к выходу, бросая через плечо, — сегодня участок и штрафы. Ты обещал.

Натаниэль замер на месте. Он обернулся так резко, что чуть не потерял равновесие. Его лицо, секунду назад такое замкнутое и разочарованное, буквально просияло. Не улыбка сарказма или превосходства, а чистая, детская радость, которая на мгновение смыла всю его обычную язвительность.

— Ты только что согласился на тренировку со мной? — его голос звучал приглушенно от изумления.

Эндрю уже был у выключателя. Он щелкнул им, и прожекторы над кортом погасли один за другим, погружая зал в темноту, нарушаемую только аварийными огнями.

— Я сказал, что мог бы посмотреть, — поправил он, и его силуэт в дверном проеме был резким и неуступчивым. — И я легко могу передумать, если ты продолжишь задавать тупые вопросы. Идем, наркоман. Твоя тачка ждет, а мое терпение тает.

Астон взревел, сорвавшись с места так, что Натаниэля вдавило в кожаное сиденье. Он не протестовал. Просто перевел взгляд с ночной дороги на профиль Эндрю. Тот смотрел вперед с каменным, сосредоточенным лицом, но в уголках его губ пряталось что-то дикое, почти ликующее.

— Видишь впереди тот светофор? — голос Эндрю был ровным, но в нем звенела сталь.

— Вижу.

— Он уже желтый.

Машина рванула вперед, набирая скорость. Желтый свет сменился красным точно в тот момент, когда они проносились под ним. В зеркале заднего вида на секунду мелькнула вспышка камеры.

— Один, — констатировал Эндрю без тени эмоций.

Он резко свернул на пустынную набережную, заставив шины взвизгнуть. Скорость росла. Сто двадцать. Сто сорок. Ветер свистел в приоткрытых окнах, забивая собой все мысли. Натаниэль чувствовал, как адреналин тонкой, острой иглой вкалывается в кровь, выжигая остатки усталости. Это был другой кайф. Не от контроля. От полной, абсолютной потери его.

Эндрю резко дернул руль, объезжая воображаемое препятствие, и машина на мгновение пошла в занос.

— Держись, Веснински. Устраиваю тебе экскурсию по ночному Пальметто. Смотри, справа — сомнительный бар, где Сет однажды устроил драку. Слева — парк, где Ники пытался кого-то трахнуть и чуть не замерз насмерть.

Он снова дал по газам, проносясь на запрещающий знак. Вспышка ослепила их на мгновение.

— Два.

Они мчались по спящим улицам, и Натаниэль ловил себя на том, что не просто позволяет этому происходить, а наблюдает за Эндрю с холодным, аналитическим интересом. Тот был идеальным водителем. Опасно безумным, но идеальным. Его реакции были обострены до предела, каждое движение выверено и лишено страха. Это было страшно и прекрасно.

Внезапно Эндрю сбросил газ. Машина плавно закатилась на привычное место у общаги. Тишина, наступившая после рева двигателя, оказалась оглушительной.

Эндрю выключил зажигание и сидел, глядя вперед, пальцы все еще сжимали руль. Адреналин медленно отпускал его, оставляя после себя лишь легкую дрожь в руках.

Натаниэль повернулся к нему.

— Ну что, доволен? Думаю, я получу счет на круглую сумму.

— Я всегда доволен, когда нарушаю правила, — парировал Эндрю, наконец разжимая пальцы. — Особенно чужие. И на твоей шикарной тачке.

Он потянулся к ручке двери.

— Ладно. Шоу окончено.

— Эндрю.

Тот замер, уже полувылезая из машины, и обернулся. Его лицо в свете фонаря было пустым, но глаза сверкали как у кота, только что набедокурившего.

— Завтра, — сказал Натаниэль. Голос был низким, без права обсуждения. — То же время. Я заеду.

Эндрю держал паузу, его взгляд скользнул по лицу Натаниэля, будто ища подвох. Потом он фыркнул.

— Не задерживайся. Мое терпение нерезиновое.

Он выскользнул из машины и, не оглядываясь, скрылся в темном проеме двери общежития. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.

Натаниэль не сразу завел двигатель. Он сидел в тишине, слушая, как остывает металл под капотом. Он знал. Они увидятся. Это «нет» Эндрю было самым честным «да», которое он когда-либо слышал.

Он доехал до дома на низкой скорости, будто возвращаясь с другой планеты. В доме было тихо и темно, веяло сном и покоем. Он на цыпочках поднялся наверх. Дверь в комнату Ариэль была приоткрыта. Он заглянул внутрь.

Лола сидела в кресле у кровати, положив ногу на ногу. В одной руке у нее был планшет, свет от которого освещал ее строгое, невозмутимое лицо. Другой рукой она медленно, ритмично гладила спину Ариэль, которая спала, уткнувшись лицом в подушку. Девочка вздохнула во сне и прижалась к ее руке.

Лола подняла взгляд. Их глаза встретились через полумрак. Ничего не было сказано. Ни упрека, ни вопроса. Просто молчаливое понимание и принятие. Она кивнула ему, один раз, коротко: «Все в порядке. Я здесь».

Натаниэль кивнул в ответ и так же тихо прикрыл дверь.

В своей комнате он скинул одежду, не глядя, и рухнул на кровать. Простыни были холодными. Он потянулся было к телефону, чтобы проверить дела, но рука не поднялась. Она упала на одеяло, тяжелая, как чугун.

Мысли, обычно вертящиеся беличьим колесом, затормозили, стали вязкими, как патока. Обрывки фраз: «...уже желтый...», «...неинтересно...», «...то же время...».

Он попытался вспомнить что-то важное. О порте. О Марчелло. О предстоящих встречах. Но вместо этого перед внутренним взором встал пустой, залитый светом корт. И силуэт человека у ворот, который ничего не чувствовал к игре, но играл лучше всех.

Тяжесть накрыла его с головой, внезапная и неотвратимая. Веки стали свинцовыми. Дыхание выровнялось, стало глубоким и медленным.

Он не уснул. Он провалился. В темноту без сновидений, без мыслей, без привычной брони. Впервые за долгие-долгие годы.

Сон был черным и бездонным, как смола. Таким глубоким, что в нем не было ни снов, ни чувства времени. Поэтому, когда дверь в его спальню с треском распахнулась, удар был физическим.

Натаниэль вздрогнул и едва не подпрыгнул на кровати, инстинктивно потянувшись под подушку туда, где обычно лежало оружие. Его сердце колотилось где-то в горле, выбивая тревожный ритм.

— Натаниэль! Просыпайся!

Прежде чем его затуманенное сознание успело сообразить, что к чему, на кровать запрыгнул маленький, энергичный снаряд. Кровать жалобно заскрипела. Ариэль в своем пижамном комплекте с единорогами обрушилась на него со всей силой четырехлетнего ребенка, обвивая его шею руками.

— Ты проспал целую вечность! Я уже сто раз посмотрела все мультики!

Он ахнул, больше от неожиданности, чем от боли, и его тело напряглось, все еще находясь во власти инстинктов. Но через секунду реальность вернулась на место. Не враг. Не опасность. Сестра.

Его руки, сжатые в кулаки, медленно разжались. Он с трудом приподнял веки, встречая ее сияющий, нетерпеливый взгляд. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, резал глаза.

— Ммм, — было все, что он смог издать. Его голос скрипел, как ржавая дверь.

Он бессильно опустил голову обратно на подушку, закрыв глаза, и провел ладонью по ее спутанным от сна волосам. Жест был неуклюжим, механическим, но в нем была непривычная нежность.

— Еще пять минут, — пробормотал он в подушку, и слова утонули в перьях.

— Нет! — ее звонкий голос не оставлял никаких шансов на продолжение сна. — Ты обещал! Я уже час как одета и жду! Без тебя я не пойду, а они там все уже наверное проснулись!

Она тыкала пальцем ему в бок, настойчиво и не оставляя пространства для маневра.

Натаниэль сдавленно застонал. Он перевернулся на спину, заслонив глаза от света предплечьем. Ариэль не отпускала, устроившись на нем верхом, как на лошадке.

— Они взрослые, Ариэль. Они могут подождать, — попытался он вставить логику, но тут же понял, что она бесполезна против детской целеустремленности.

— Не могут! — парировала она. — Я хочу с ними дружить! Прямо сейчас!

Он медленно убрал руку с лица и посмотрел на нее. Ее щеки раскраснелись от нетерпения, серые глаза горели решимостью. Он сдался. Окончательно и бесповоротно.

С легким стоном он поднялся, обнял ее за плечи и притянул к себе, позволяя ей уткнуться холодным носиком в его шею. Она тут же обвила его руками.

— Мы можем еще поспать, — предложил он последнюю попытку отчаяния, его голос был хриплым и сонным. — Всего часок.

— Фу! — она отстранилась, сморщив нос. — Ты не почистил зубы. Иди чистить. А потом вниз.

Натаниэль фыркнул, но уголки его губ дрогнули. Он откинул одеяло и поставил ее на пол. Холод паркета заставил его окончательно проснуться.

— Братья, — вдруг заявила Ариэль, глядя на него с серьезным видом.

Он замер, одной ногой уже на полу.

— Что?

— Ты считаешь их своими братьями, — заявила она, как нечто само собой разумеющееся. — Значит, и мне они братья. Так ведь?

Натаниэль смотрел на нее, и его заспанный мозг медленно перемалывал эту детскую, железную логику. Да, он называл их так. В сердцах. В моменты ярости или редкой слабости. Но для нее это было фактом. Прямой причинно-следственной связью. Если Натаниэль — ее брат, а они — его братья, то они и ее братья. Все просто.

Он покачал головой, но не в отрицание, а с каким-то странным, новым для него чувством — смесью изумления и нежности.

— Ладно, — сдался он, поднимаясь с кровати. — Не могу с тобой спорить. Пошли, я представлю тебя этим чудикам. Только приготовься, они… своеобразные.

— Я люблю своеобразных! — радостно объявила Ариэль и схватила его за руку, таща к двери. — Быстрее! Они скучают без нас!

И он позволил ей тащить себя, все еще наполовину во сне, но уже с легкой, почти неуловимой улыбкой на губах. Впереди его ждал хаос. Но, возможно, именно такой хаос ему и был нужен.

Лестница скрипнула под их шагами. Ариэль, внезапно притихшая, крепче вцепилась в руку Натаниэля. Снизу доносились приглушенные голоса, звон посуды и запах жареного бекона.

— Ничего не бойся, — тихо сказал Натаниэль, не глядя на нее. — Они могут выглядеть страшно, но это просто… мои.

Она кивнула, доверчиво прижавшись к его боку. Это слово «мои» было для нее исчерпывающей гарантией безопасности.

Они вошли в столовую. Трое парней сидели за столом, поглощенные завтраком и своим внутренним напряжением. Кевин пытался разрешетить омлет. Рико уставился в стену, методично перемалывая еду. Жан просто пил кофе, его взгляд был отсутствующим.

Первым поднял глаза Жан. Он увидел Натаниэля, потом ребенка, прицепившегося к его руке. Он просто медленно кивнул, без удивления, и вернулся к своей чашке.

Звук движения заставил Кевина оторваться от тарелки. Его взгляд упал на Ариэль. Он замер с вилкой на полпути ко рту, глаза округлились. Он не произнес ни звука, просто уставился, переставая жевать.

Рико, отвлеченный внезапной тишиной, повернул голову. Его острый взгляд скользнул по Натаниэлю, затем по девочке. Все его мышцы мгновенно напряглись, тело инстинктивно приготовилось к опасности, которая не приходила. Он застыл, как изваяние, с лицом, ничего не выражающим, кроме полной готовности к действию.

Ариэль выдержала паузу, разглядывая их по очереди. Ее взгляд скользнул по их лицам, задерживаясь на левых скулах. Затем она отпустила руку Натаниэля и сделала уверенный шаг вперед.

Она подошла сначала к Кевину.

— Двойка. Кевин, — констатировала она, глядя на татуировку. Он молча кивнул, все еще не в силах вымолвить слово. Она деловито протянула ему руку. — Очень приятно.

Он осторожно, кончиками пальцев, пожал ее маленькую ладонь.

Не задерживаясь, она двинулась к Рико. Его напряженная поза ее не смутила.

— Единица. Рико.

Он кивнул, слишком резко. Его рука метнулась вперед, пожала ее пальцы на микросекунду и отдернулась.

Наконец, она остановилась перед Жаном.

— Тройка. Жан.

— Привет, как тебя зовут? — сказал он, спокойно пожимая ей руку.

Миссия знакомства была выполнена. Она вернулась к Натаниэлю, забралась на свободный стул рядом с ним и устроилась поудобнее, как будто завтракала с ними каждый день.

— Ну вот и отлично, — заявила она, оглядев их. — Я Ариэль. Теперь я ваша сестра.

Кевин наконец нашел дар речи.

— Сестра? Но… что?

— Мой папа — Стюарт, — терпеливо объяснила она, как очевидную вещь. — Брат мамы Натаниэля. Натаниэль — мой брат. — Она обвела рукой всех троих. — А вы — его братья. Значит, мы все семья.

Ее логика была настолько прямой и неоспоримой, что даже Рико медленно выдохнул, и его плечи чуть расслабились.

Натаниэль, молча наблюдавший за этим, пододвинул к ней тарелку и налил сока. Она приняла это как должное и откусила тост.

— Так вы давно здесь живете? — спросила она, жуя. — А в Пальметто всегда так жарко? А правда, что у вас по улицам бегают еноты? Натаниэль говорил, они наглые.

Ее болтовня, подкрепленная абсолютной уверенностью в их «братстве», растопила остатки неловкости. Кевин начал рассказывать про енота, стащившего бургер. Рико неожиданно хмыкнул. Жан добавил деталей.

Завтрак потек спокойно. И вот, в паузе, Ариэль отпила сок и посмотрела на них с тем же практическим интересом.

— А теперь расскажите про Эндрю.

Воздух на секунду застыл. Не от страха, а от неожиданности.

Видя их замешательство, она пояснила:

— Ну, он же тоже друг Натаниэля. Он ему руку зашивал. Значит, он тоже свой. Я хочу знать про всех.

Трое парней перевели взгляд на Натаниэля. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, с едва заметной ухмылкой. Он поймал их взгляды и одним движением брови передал: «Ваши проблемы».

Жан первым пришел в себя.

— Эндрю… — начал он, подбирая слова.

— Он вратарь, — выпалил Кевин.

— И у него есть ножи, — честно добавил Рико, за что получил смертельный взгляд от Кевина.

Ариэль внимательно слушала, кивая.

— Понятно. А он тоже будет моим братом?

Натаниэль фыркнул. Ответа не последовало. Ответа, который можно было бы произнести вслух, просто не существовало.

*******

Идея возникла спонтанно, рожденная скучающим взглядом Ариэль в окно и ее тихим вопросом: «А у вас тут есть карусели?».

Четверо парней, чей опыт развлечений ограничивался экси, переглянулись. Мысленная картина была одинаково пугающей для всех. Но сказать «нет» этому ребенку, смотрящему на них с безоговорочным доверием, оказалось невозможным.

— Карусели? — переспросил Кевин, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога, будто его спросили о предстоящей операции без анестезии.

— Есть, — неожиданно твердо сказал Жан. — В городском парке. Я видел, когда мы ехали на тренировку.

Решение было принято молчаливым взглядом, которым они обменивались в критических ситуациях на корте. Рико кивнул один раз, коротко. Натаниэль, наблюдавший за этим молчаливым совещанием, лишь поднял бровь, но не стал препятствовать.

Час спустя они выстраивались у внедорожника — четверо, одетых в свою привычную одежду из черного и серого, и маленькая девочка в ярко-желтом платье, купленном Лолой.

— Я буду сидеть рядом с Жаном! — объявила Ариэль и запрыгнула на заднее сиденье.

Поездка была напряженной. Кевин постоянно поправлял кондиционер, Рико следил за каждой машиной на дороге с гипербдительностью снайпера, а Жан молча смотрел в окно, изредка отвечая на бесконечный поток вопросов Ариэль. Натаниэль вел машину с каменным лицом, но уголки его губ подрагивали.

Они не были одни. Позади них, на почтительной дистанции, двигался еще один черный внедорожник. Четверо мужчин в темных очках, бесстрастных и профессиональных. Тень, которую Натаниэль не мог и не хотел сбрасывать, даже здесь.

У входа в парк Ариэль выпорхнула первой и, схватив за руку ближайшего — им оказался Рико — потянула его за собой.

— Пошли! Там карусель с лошадками!

Рико позволил себя тащить, его обычно грозное лицо выражало полную потерю контроля над ситуацией. Он шел, озираясь по сторонам, анализируя угрозы в толпе отдыхающих семей, но его рука была осторожно расслаблена в маленькой ладошке.

Так и пошло. Ариэль стала их крошечным, безжалостным капитаном. Она водила каждого из них на выбранный ею аттракцион, как на поводке.

Кевин, невероятно серьезный, прошел с ней весь лабиринт зеркал, терпеливо выслушивая ее комментарии к каждому искажению их отражений. Потом она заставила его выиграть для нее огромного розового слона в тире, и Кевин, стиснув зубы, с неприличной для экси-звезды концентрацией сбивал банки одной правой рукой, пока не добился успеха.

Рико она привела к стенке для скалолазания. Он прошел всю трассу за рекордное время, с мрачной концентрацией, а потом стоял внизу и страховал ее, пока она карабкалась на метр от земли, его пальцы были готовы поймать ее в любой момент.

Жану выпала честь сопровождать ее на американских горках. Он сидел с ней в вагонетке с абсолютно невозмутимым лицом, в то время как она визжала от восторга, а его длинные волосы развевались на ветру.

Натаниэль… Натаниэль просто наблюдал. Он сидел на скамейке с чашкой кофе, который невозможно было пить, и смотрел, как его команда, его братья по оружию и несчастью, покоряются воле четырехлетнего генерала. Он видел, как Кевин впервые за долгое время улыбался по-настоящему, не для камер. Как плечи Рико постепенно теряли привычное напряжение. Как на строгом лице Жана появлялось что-то похожее на умиротворение.

Их повсюду сопровождала тихая, невидимая большинству охрана. Четверо мужчин растворялись в толпе, но их присутствие ощущалось — легкое напряжение в воздухе, взгляд, скользящий по периметру.

В конце дня, когда солнце уже клонилось к закату, Ариэль, уставшая и счастливая, тащила за руку каждого из них — в одной руке Натаниэль, в другой Жан, Кевин и Рико шли следом, неся выигранного слона и связки воздушных шаров. Они были похожи на странную, немного пугающую, но неразлучную группу.

— Теперь вы мои настоящие братья, — объявила она, глядя на них сияющими глазами. — Мы же вместе катались.

Они молча переглянулись. Никто не стал спорить. Возвращаясь к машине под прикрытием наступающих сумерек, они чувствовали себя не бандитами и спортсменами, а просто людьми, которые провели день в парке. Это было странно. И по-своему — правильно.

Натаниэль шел последним, его взгляд скользнул по надежной тени охраны, замершей у своих машин, потом перешел на спины своих друзей и сестры. В его мире, полном расчетов и опасностей, этот абсурдный, солнечный день был самой нелогичной и самой удачной тактической операцией.

Внедорожник, пропахший сладкой ватой, жареным миндалем и безудержной детской радостью, мягко замер у подъезда. Двери распахнулись, выпуская наружу настоящий шквал энергии.

Ариэль выпорхнула первой, словно заводная птичка, и помчалась к парадной двери, таща за собой на веревочке связку разноцветных воздушных шаров.

— Бежим скорее! Будем смотреть мультики! — ее звонкий голосок звенел в вечернем воздухе, нарушая спокойствие улицы.

За ней посыпались остальные. Кевин, все еще воодушевленный своей победой в тире и сахарным возбуждением, жестикулировал, продолжая рассказывать Жану о точности своего броска. Жан слушал с привычным спокойствием, но в уголках его глаз прятались лучики одобрения. Рико шел сзади, неся огромного розового плюшевого слона, и его обычно суровое лицо казалось разглаженным, почти умиротворенным.