Часть 2 (2/2)

Эндрю не отпрянул. Его хихиканье затихло, но безумный блеск в глазах лишь усилился. Он наклонил голову, как любопытный хищник, изучая лицо Натаниэля сантиметр за сантиметром.

— Замки... — он протянул слово, будто пробуя его на вкус. — ...иногда они просто стесняются. Не хотят мешать интересному. — Он ухмыльнулся, показывая острые клыки. — А навыки... у меня их много, Веснински. Очень много. Хочешь – покажу еще? — Он сделал шаг вперед, сокращая и без того крошечную дистанцию между ними, его взгляд скользнул к свежей ране на плече Ната. — Могу и зашить красивее. У меня... опыт.

Натаниэль не двинулся. Он смотрел в эти безумные карие глаза, чувствуя жгучую боль в плече, запах крови и виски, и бешеный, неконтролируемый смех Эндрю, вибрирующий в тишине комнаты. Вечеринка внизу казалась другой вселенной. Здесь и сейчас был только он, его раны и этот опасный, непредсказуемый призрак в дверях, который только что доказал, что никакие замки не спасут от настоящей угрозы. Или настоящего безумия.

Натаниэль фыркнул – короткий, резкий звук, больше похожий на выдох раздраженной кошки. Он совсем не собирался тратить силы на вышвыривание психически нестабильного Миньярда силой. Не сейчас. Не с открытой раной. Он развернулся спиной к Эндрю, демонстративно игнорируя его присутствие, и вернулся к зеркалу. В его руках уже была игла с тонкой хирургической нитью – хладнокровно подготовленная, пока Эндрю наслаждался своим театральным входом.

— Цокай языком сколько хочешь, Миньярд, — бросил он через плечо, голос сухой и лишенный всякого интереса. — Мешать будешь – вылетишь в окно. Без парашюта.

Он наклонился к зеркалу, концентрируясь. Первый прокол кожи возле края раны. Острая, знакомая боль. Он втянул воздух через зубы, но рука не дрогнула. Потянул нить.

За его спиной послышался легкий шелест, звон хрусталя. Нат не оборачивался. Он знал, что там. Эндрю, бесшумный как призрак, подошел к шкафу, где все еще стояла открытая бутылка виски и второй тяжелый стакан из набора. Звук льющейся жидкости – щедрый, без тени сомнения. Потом – мягкий плюх на дорогой матрас кровати Натаниэля. Пружины легонько заскрипели.

Нат сделал первый аккуратный стежок, затянул нить. Боль пульсировала в такт сердцебиению.

— Зачем пожаловал, призрак? — спросил он, не отрываясь от работы. Голос был ровным, но в нем висело невысказанное: ”Лучше бы ответ был достойным, иначе окно становится все привлекательнее”.

Эндрю хихикнул, глотнув виски. Звук был влажным, довольным.

— О, мне сказали, — он протянул слова, наслаждаясь моментом, — что со мной ты не против поговорить. В любое время. — Еще один хихик. — Правда, твой французский багет шипел, как разъяренный кот, и бормотал что-то про границы и вторжение в личное пространство. Было... мило. Наивно. — Он сделал еще глоток. — Но ты же сказал? Рико передал. «С ним я всегда буду рад говорить». — Эндрю точно процитировал, его голос стал на мгновение странно четким, лишенным хихиканья. — Вот я и пришел поговорить. Раз «всегда» – значит, и сейчас подходит. Или ты... передумал, Веснински?

Всегда. Натаниэль замер на полпути второго стежка. Всплыло воспоминание: его слова Рико. ”С ним я бы поболтал. Охотно.” Он имел в виду... нормальный разговор. Возможно. На нейтральной территории. Когда у него не зияет дыра в плече. Не в его спальне. Не с полубезумным вратарем, развалившимся на его кровати с его виски. Он определенно не подразумевал этого.

Тихий рычащий звук вырвался из горла Натаниэля. Не от боли. От чистой, концентрированной досады на самого себя. Он схватил свой стакан, где оставался добрый глоток виски, и опрокинул его одним движением. Жидкость обожгла, принеся мимолетное, обманчивое облегчение. Он швырнул стакан на столик рядом, где он зазвенел, едва не разбившись. Затем схватил бутылку, налил еще – почти до краев. Выпил половину залпом. Тепло разлилось по телу, притупив остроту боли и ясность мыслей. Нужно закончить. Быстрее.

Он снова наклонился к зеркалу. Игла вошла в кожу. Он потянул нить, делая очередной тугой стежок. Рука все еще была твердой. Виски и ярость – неплохие стабилизаторы.

— «Всегда», — проговорил он наконец, голос хриплый от алкоголя и напряжения, — это не синоним слова «сию секунду», Миньярд. И уж точно не означает «врывайся в запертую спальню, когда хозяин зашивает себе пулевое». — Он сделал еще один стежок. Аккуратный. Точный. — Это признак... дурного воспитания. Или клинической неспособности читать обстановку. Выбирай. — Он бросил быстрый взгляд в зеркало, ловя отражение Эндрю на своей кровати. — Но раз уж ты здесь, допей свой виски и молчи. Говорить будешь, когда я закончу играть в домашнего хирурга. Или когда решу, что твоя болтовня стоит риска сепсиса.

Эндрю не ответил сразу. Он сидел на кровати, поджав ноги, как странная, бледная птица, и смотрел на Натаниэля. Его карие глаза, все еще блестящие от препаратов, казалось, на мгновение потеряли безумный блеск, став просто... наблюдательными. Он медленно допил свой стакан. Поставил его на ковер рядом с кроватью. И замолчал. Словно приняв правила этой мрачной, кровавой игры. Единственным звуком в комнате стало шипение нити, протягиваемой сквозь кожу, и тяжелое дыхание Натаниэля, пытавшегося игнорировать боль, виски и незваного гостя, который теперь знал слишком много. Гораздо больше, чем кто-либо внизу. Вечеринка шла своим чередом, а здесь, в полумраке спальни, закладывались основы какого-то другого, гораздо более опасного и непредсказуемого взаимодействия.

Эндрю поднялся с кровати. Не спеша. Как хищник, оценивающий добычу, которая все еще может укусить. Он обошел Натаниэля и встал сзади, чуть левее – прямо со стороны кровавой работы над плечом. Нат почувствовал его присутствие спиной – тепло, легкий запах виски и чего-то химически-сладковатого от препаратов. Его мышцы спины и шеи напряглись в стальной панцирь, но руки, державшие иглу и пинцет, не дрогнули. Он продолжил вдевать нить в кожу, делая следующий стежок. Игнорировать. Закончить.

Эндрю опустился на ковер рядом с Натаниэлем, прямо перед зеркалом, но не загораживая обзор. Он сел по-турецки, подперев щеку ладонью. Его карие глаза, все еще неестественно блестящие, изучали отражение Веснински в зеркале – бледное, сосредоточенное лицо, напряженные челюсти, капли пота на висках, не от усилия, а от боли и контроля.

— Мне скучно, — констатировал Эндрю, его голос был плоским, как будто он сообщал о погоде.

Нат, не отрываясь от работы, лишь выгнул одну рыжую бровь в саркастической дуге.

— Смотреть, как я себя зашиваю, недостаточное развлечение? — его голос был хриплым от напряжения, но усмешка звучала отчетливо. — О, извини. Ты мог бы… ну, не знаю, не врываться сюда, чтобы не умирать со скуки? Тогда бы и проблемы не было.

Уголки губ Эндрю дернулись, растягиваясь в широкий оскал, больше похожий на гримасу ярости, чем на улыбку.

— О, так у нас тут шутник, — прошипел он, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме веселья или плоской интонации – ледяная игла. — Отлично. Люблю людей с юмором. Они обычно громко визжат, когда его теряют.

Натаниэль скептично промолчал, затягивая очередной узелок. Потом, не глядя на Эндрю, выдал ледяным тоном:

— Ты не выглядишь как человек, который любит людей. Особенно учитывая то, что ты на препаратах за избиение четверых до полусмерти. И относительно недавно чуть не сломал нос моему брату. — Он бросил быстрый, острый взгляд в зеркало, ловя отражение Эндрю. — Разве это не так, Миньярд?

Эндрю посмотрел на Натаниэля. Не на отражение. Прямо в глаза через зеркало. Этот взгляд был другим. Глубоким, пронизывающим, лишенным на мгновение химического тумана и безумного блеска. Казалось, он видел сквозь плоть, сквозь сарказм, сквозь боль, прямо в ту холодную пустоту, которую Нат так тщательно выстраивал. Нат почувствовал, как по спине пробежал холодок – пропал. Туман пропал. Сейчас будет... что?

Но нет. Мгновение ясности сменилось привычным хихиканьем. Эндрю лишь хмыкнул, отводя взгляд. И вдруг, быстрым, как удар змеи, движением, его рука метнулась вперед. Не к нему. К инструментам. Он аккуратно, но неотвратимо выхватил иглу с нитью из пальцев Натаниэля, прежде чем тот успел среагировать или отдернуть руку. Натаниэль замер, его голубые глаза расширились на долю секунды от чистой, немой ярости и шока. Как? Почему я позволил?

Эндрю не обращал внимания на его реакцию. Он схватил стоявшую рядом бутылку виски, небрежно плеснул жидкость себе на пальцы и быстрым движением протер ими иглу и нить, а затем и свои собственные кончики пальцев. Жест был грубым, но имел смысл – дезинфекция. Пусть и алкоголем.

— Ты звучишь как сталкер, Натаниэль, — заявил Эндрю, его голос снова стал тягучим, безумным. — Собирающий сплетни. Скучно.

Натаниэль наконец нашел голос, низкий и опасный:

— Что ты…?

— Знаешь, — Эндрю перебил его, словно не слыша, и сунул ему в здоровую левую руку его же стакан, почти полный виски. — …обычно люди не слышат простое «нет» из чужих уст. — Он снова наклонился к ране Ната, его пальцы с иглой были удивительно уверенными и точными. Он ввел иглу в следующий пунктир, который наметил Нат, и потянул нить. Движение было плавным, профессиональным. — Это раздражает. Очень. — Эндрю сделал еще один стежок, аккуратный, тугой. — Ты кажешься интересным, — он продолжил, его голос был задумчивым, почти нормальным, если бы не легкая дрожь хихиканья под поверхностью, — потому что кажется, ты слышишь это «нет». Чуешь его за версту. Уважаешь. — Он посмотрел на Натаниэля поверх раны, его глаза снова на миг стали ясными, оценивающими. — Пока интересным. К сожалению, — он хихикнул, вводя иглу снова, — ты мне скорее всего тоже надоешь. Как все.

Натаниэль Веснински сидел как вкопанный. Он чувствовал острую боль от иглы, влажное тепло крови, жар виски в руке и в горле. Но главное – он чувствовал полную, абсолютную потерю контроля. И непонимание. Его острый ум, всегда просчитывающий варианты, бился в тупике. Он... зашивает меня. Аккуратно. Почему? Потому что я ”услышал” его ”нет”? Он вспомнил тот день у школы: Эндрю, стоящий у стены, его плоское, лишенное эмоций ”Нет. Не интересно.” И Натаниэль, резко развернувшийся и уведший Кевина, Жана и Рико прочь, не задав ни вопроса. Для него это было очевидно. Граница. Ее не переступают. Для Эндрю это оказалось... значимым?

— Даже не знаю, — пробормотал Нат, глядя в зеркало на склоненную над его раной голову Эндрю, на его сосредоточенные пальцы, — хочу ли я раззадорить или погасить этот интерес. — Слова сорвались с губ почти бессознательно, отголосок его внутреннего хаоса.

Эндрю лишь хмыкнул в ответ, не поднимая головы, и продолжил шить. Он работал быстро, уверенно, как будто делал это сто раз. Шов получался аккуратнее, чем у Натаниэля. Последний узелок, еще одна порция виски на марлю для ”дезинфекции”, и он приступил к наложению повязки. Не тугой, давящей, как сделал бы Нат в ярости, а аккуратной, фиксирующей, но не перетягивающей. Чтобы не утянуть рану – мелькнуло в голове Ната с отстраненным удивлением.

И только теперь, когда Эндрю отодвинулся, оценивая свою работу, Веснински осознал всю абсурдность ситуации. Он сидел полуголый посреди своей спальни, с зашитой раной на плече, и позволил Эндрю Миньярду – нестабильному, опасному, находящемуся под действием сильнодействующих препаратов вратарю – сделать это. Зашить его. Ладно, он выпил. Это могло бы быть отличной отмазкой – алкоголь притупил бдительность, ослабил контроль. Но Веснински знал. Он выпил недостаточно. Далеко не достаточно для такого вопиющего провала всех его защитных систем. Причина была в другом. В этом безумном, пронизывающем взгляде? В странной, неуместной профессиональности рук? В абсурдной логике слов Эндрю о ”нет”? Он не знал. И это незнание злило его больше самой раны.

Эндрю поднялся, отряхнул невидимую пыль с колен. Он посмотрел на Ната – на его бледное лицо, на свежую повязку, на стакан в его руке.

— Готово, — объявил он, и его голос снова вернулся к тому безумному, хихикающему тону. — Теперь ты можешь вернуться к своим гостям, раненая птичка. Или... — он оскалился, — ...остаться тут и напиться в стельку. Выбор за тобой, Веснински. Мне пора. Надо проверить, не разбил ли Ники твою дорогую вазу. Он такой неуклюжий... когда я его подталкиваю.

И, не дожидаясь ответа, Эндрю развернулся и вышел из спальни так же бесшумно, как и появился, оставив за собой запах виски, крови и неразрешенных вопросов. Дверь не закрылась. Натаниэль стоял, глядя в зеркало на свое отражение – раненое, скомпрометированное, и абсолютно сбитое с толку человеком, которого он считал просто опасной помехой. А стакан виски в его руке вдруг показался самым слабым утешением на свете.

Натаниэль резко выдохнул, сгреб с кресла темно-серый лонгслив из мягкого хлопка и одним неловким, но быстрым движением (здоровой рукой) натянул его через голову, скрыв повязку и шрамы. Ткань легла на рану, напомнив о себе тупым укором. Он уже тянулся к двери, намеренно отгоняя образ безумных карих глаз и профессиональных пальцев, когда та распахнулась сама.

На пороге стояли Рико и Жан. Не просто обеспокоенные. Их лица были масками абсолютного, ледяного шока. Глаза – пустыми, как выбитые окна после взрыва. Рико был бледнее обычного, Жан – темнее тучи.

— Кто вас укусил? — спросил Нат, его голос звучал неестественно громко в тишине коридора после грохота в его голове. Он попытался вставить в него привычную нотку сарказма, но получилось плохо.

Рико заговорил первым, его голос был чужим, сдавленным:

— Эндрю... вышел. Сказал... что навестил тебя.

Жан добавил, его французский акцент стал гуще от напряжения:

— Мы спросили... чем вы там так долго... интересным занимались. — Он сделал паузу, словно ему физически тяжело произнести следующее. — Он сказал... — Жан сглотнул, его серые глаза метнулись к Рико, ища поддержки, но нашел там такую же пустоту. — ...«О, он был так хорош без футболки, что я не удержался и прильнул к нему».

Тишина. Гул вечеринки снизу казался далеким эхом. Натаниэль Веснински замер. Потом... уголки его тонких губ медленно, неумолимо поползли вверх. Не саркастическая усмешка. Настоящая, широкая, почти беззвучная улыбка озарила его бледное лицо. Она была такой неожиданной, такой искренне развеселенной абсурдом ситуации, что Жан и Рико отшатнулись, будто увидели призрак.

— И что, — проговорил Нат, его голос дрожал от сдерживаемого смеха, а голубые глаза сияли чистейшим, ядовитым весельем, — вы испугались наших с Эндрю... слияний, больше, чем когда меня ножом тыкают? Выглядите бледнее призрака.

Парни фыркнули почти синхронно, звук был полон облегчения и новой порции недоумения.

— К этому, — процедил Жан, — мы по крайней мере привыкли.

— СТОП! — Рико резко выпрямился, указывая пальцем на все еще улыбающегося Ната. — ТЫ ЧТО... НЕ ОТРИЦАЕШЬ?!

Натаниэль улыбнулся еще шире, но теперь улыбка обрела знакомые саркастичные острые углы.

— Не смог удержаться, — парировал он легко, разводя руками в преувеличенном жесте. — У него такие... крепкие руки.

Жан и Рико просто смотрели. Их мозги явно выдавали ошибку 404. Рико медленно покачал головой, его черные глаза выражали что-то среднее между ужасом и восхищением.

— Ладно, — прошептал он, — это... довольно неожиданный каминг-аут. Принимается. Но предупреждать надо было.

Нат хмыкнул, улыбка сменилась привычной сдержанной маской, но в глазах еще тлели искорки веселья.

— Я все еще никем не интересуюсь, — заявил он плоским тоном, проходя между ними и направляясь к лестнице. — Расслабьтесь. Ничего такого не было. Просто у вас... — он бросил взгляд через плечо, — ...слишком воспаленные фантазии. И склонность верить каждому слову того, кто химически счастлив круглосуточно.

Только тогда парни выдохнули. Рико потянулся, сбрасывая напряжение. Жан провел рукой по лицу. Они двинулись за Натаниэлем вниз, в гущу шума и музыки, которая теперь казалась не адом, а просто очень громким фоном к их личному сюрреализму.

Шагнув в гостиную, Нат едва успел сориентироваться, как перед ним материализовалась Эллисон Рейнольдс. Ее дымчато-серые глаза сияли, щеки порозовели от коктейля, длинные светлые волосы были уложены в сложную, слегка растрепавшуюся прическу.

— Натаниэль! — воскликнула она, улыбаясь во весь рот. — Наконец-то! Прячешься, да? А мы тут без тебя скучаем! Как тебе вечеринка? Дом просто бомба! Такие линии! И этот минимализм... Это же чистый хай-тек с нотками лофта, да? Я обожаю! — Она говорила быстро, весело, жестикулируя бокалом.

Нат кивнул, его аналитический мозг мгновенно вызвал справку: Рейнольдс. Гостиничная империя East Coast. Дочь Роберта и Изабеллы. Состояние – солидное. Встречается с Сетом Гордоном – мудак первой степени, по отзывам Кевина и Жана. Увлечения: мода, сплетни, гламур. Кевин тайно вздыхает, но предпочитает экси и водку. Он вспомнил их рассказы – бесконечные потоки слов о последних коллекциях и светских тусовках.

Неожиданно для себя самого, глядя на ее оживленное лицо и чувствуя, как боль в плече начинает напоминать о себе с новой силой (спасибо, Эндрю, за ”крепкие руки”), он спросил:

— Как думаешь, как лучше подстричься? — Голос был ровным, но вопрос прозвучал так неожиданно из его уст, что Эллисон замерла на полуслове, ее бокал застыл в воздухе.

Затем ее лицо озарилось таким восторгом, будто ей предложили стилировать самого мет Гала.

— О-о-о! — завопила она, хлопая в ладоши, едва не расплескав напиток. — Да ты мой идеальный клиент! Такие черты! Волосы – огонь! И этот стиль... хм... — Она прищурилась, оценивающе окидывая его взглядом. — Ты же не хочешь что-то вычурное? Классика, но с изюминкой! Может, асимметрию? Очень смело! Или острые пряди на лбу? Или... о! Коротко сзади и по бокам, а сверху оставить длиннее, зачесывать назад или набок – супер-мужственно! Или... — Она уже рисовала пальцами в воздухе, ее речь превратилась в водопад вариантов, терминов из мира моды и восторженных восклицаний. — ...Я могла бы сделать это прямо сейчас! — выпалила она вдруг, ее глаза загорелись азартом. — У меня в сумочке мини-набор! Тысячу раз делала подругам! Быстро, чисто, стильно!

Картина пьяной Эллисон с ножницами в руках, приближающейся к его шее, пронеслась в голове Натаниэля с кристальной ясностью. Нет уж. Одна встреча с острыми предметами на сегодня – более чем достаточно.

— Заманчиво, — произнес он, его голос был гладким, как лед, но в нем не было отказа, лишь легкое отклонение курса. — Но, пожалуй, не сегодня. Волосы... не в настроении. Может, в другой раз. Когда трезвость будет на нашей стороне. — Он позволил себе легкую, ничего не значащую улыбку.

Эллисон на секунду надула губки, но тут же рассмеялась.

— Ой, да ты прав! Без вина – скучно! Ну ладно! Запомнила! Ты мой будущий шедевр! — И, как по волшебству, ее внимание переключилось на подошедшую Рене, которая что-то показывала на телефоне. Кризис был предотвращен.

В этот момент к ним мягко подошел Аарон Миньярд. Его поза была спокойной, открытой, карие глаза смотрели прямо и доброжелательно. Он не вторгался в пространство, не лез с вопросами. Просто протянул руку.

— Натаниэль, — сказал он тихо, но так, что было слышно. — Рад видеть. Спасибо за вечеринку. Отличный дом.

Нат посмотрел на протянутую руку, потом в эти спокойные глаза. Контраст с его близнецом был разительным. Он пожал руку Аарона – крепко, коротко, по-деловому.

— Аарон. Рад, что нравится. — Он кивнул, его взгляд уже скользнул дальше, ища следующую точку приложения сил или, вернее, следующего собеседника, которого нужно пережить. — Устраивайся.

Аарон лишь улыбнулся в ответ и отошел, не задерживаясь, понимая негласные правила.

Натаниэль Веснински глубоко, почти незаметно вздохнул. Боль в плече пульсировала в такт музыке. В голове крутились слова Эндрю, шокированные лица Жана и Рико, поток моды от Эллисон. Он отхлебнул из нового бокала, который Жан сунул ему в руку. Поболтай с каждым лисом и не свихнись за один вечер, — мысль была горькой и усталой. — Чудно. Просто великолепно. Он заставил уголки губ приподняться в подобии улыбки и направился к группе у барной стойки, где Мэтт что-то оживленно объяснял Дэн. Испытание продолжалось. Ради них. Всегда ради них. Но черт возьми, как же он хотел, чтобы это уже закончилось.

Натаниэль ходил туда-сюда, ощущая, как усталость давит тяжелее пули в плече. Шум, музыка, яркий свет – все это резало по нервам. Его взгляд выхватил Жана. Француз сидел в углу широкого дивана, погруженный в тихий разговор с Рене. Девушка что-то оживленно рисовала пальцем в воздухе, видимо, объясняя прием, а Жан слушал, изредка кивая, его обычная сдержанность смягченная парой коктейлей. Островок относительного спокойствия.

Натаниэль подошел и без лишних слов опустился на диван рядом с Жаном. Он подогнул колени, откинул голову на прохладную кожаную спинку и закрыл глаза. Глубокий вдох. Выдох. Хотя бы на минуту выключить все. Запах дорогой кожи, слабый аромат духов Рене и...

Новый вес опустился на диван слева от него. Слишком близко. Натаниэль не открыл глаз, но все его рецепторы взвыли тревогой. Воздух сдвинулся, принеся знакомый шлейф – едва уловимая химическая сладость, приглушенная нотками качественного виски и... чего-то другого. Чистого. Острого. Того самого, что витал в его спальне над свежей кровью.

— Чего хочешь, Миньярд? — спросил Натаниэль тихо, почти не шевеля губами. Голос был плоским, усталым, но без прежней ледяной кромки.

В ответ – легкий шорох ткани. Эндрю откинулся в той же позе, что и он, головой на спинку дивана. Потом Натаниэль почувствовал, как тот поворачивает голову в его сторону. Дыхание стало чуть ближе. Слишком близко.

Натаниэль открыл глаза.

Карие глаза Эндрю смотрели на него. В упор. Без сантиметра дистанции. Не было безумного блеска, хихиканья, гримас. Только глубокая, тревожная ясность и невероятная, непозволительная сосредоточенность. Как будто за химической завесой препарата вдруг проступило настоящее лицо. Натаниэль сглотнул. Незаметно. Но что-то в этом взгляде... копнуло глубже, чем игла в плече. Не страх. Не гнев. Что-то иное, натянутое как струна.

— Видишь? — прошептал Эндрю, его голос был низким, хрипловатым, но удивительно четким. Лишенным привычной дрожи. — Это самое трезвое мое состояние, с которым ты можешь столкнуться.

Натаниэль отвел взгляд от этих слишком пронзительных глаз. Сквозь гул вечеринки он нашел часы на стене за спиной Эндрю. Два часа ночи. Логично. Ночью препараты не принимают. Значит, перед ним... Эндрю. Не химическая карикатура.

— Вот теперь это еще интереснее, — произнес Натаниэль, его голос обрел привычную, чуть насмешливую нотку, но в ней не было сарказма. Была констатация. — Хочется говорить с тобой.

Он подчеркнул последнее слово. Субъект. Личность. Не с препаратами в крови.

Уголки губ Эндрю дрогнули в едва заметном подобии улыбки, лишенной безумия, но полной странного вызова.

— И о чем же ты хочешь со мной говорить?

Натаниэль поднял свой бокал, покрутил темно-янтарную жидкость. Сделал глоток. Виски обжег, принеся мимолетное тепло и туман в сознание. Он вздохнул, звук был глухим от усталости.

— О чем хочешь.

Он почувствовал на себе тяжелый, неодобрительный взгляд. Жан, прервавший разговор с Рене, смотрел на него и Эндрю. Серые глаза француза были сужены, напряжение читалось в каждой линии его ссутуленной спины. Не надо, Веснински, — кричал этот взгляд без слов. Не лезь в клетку к хищнику, даже если он выглядит прирученным.

Натаниэль встретился с ним взглядом на миг. Потом неожиданно, почти нежно, ткнул пальцами в черные кудри Жана, сбивая их на лоб – короткий, грубоватый жест братской поддержки.

— Я курить, — заявил он, поднимаясь с дивана. Боль в плече дернулась, но он подавил стон. Взгляд скользнул на Эндрю. — Эндрю?

Миньярд слабо улыбнулся – тень той безумной гримасы, но без химического огня.

— Отлично — он сделал жест, будто выметая что-то из головы.

Эндрю протянул руку. Не для пожатия. Вверх, как будто ожидая помощи подняться.

Натаниэль, движимый автоматической вежливостью или внезапным импульсом, взял его руку. Крепкую, прохладную. Слегка потянул на себя, чтобы помочь встать. И тут же намеревался отпустить.

Но пальцы Эндрю сомкнулись вокруг его запястья. Железная хватка. Не агрессивная. Уверенная. Не позволяющая уйти.

— Чего встал? — Эндрю поднялся сам, его движения были плавными, кошачьими. Он стоял близко, слишком близко, его карие глаза снова впились в Натаниэля. — Веди, Веснински. Вдруг я тут потеряюсь?

Ступор.

Натаниэль Веснински замер. Его острый ум, мгновенно анализирующий угрозы и выгоды, выдал чистый белый шум. Эндрю Миньярд. Ненавистник прикосновений. Тот, кто ломал носы за неосторожный хлопок по плечу. Тот, чьи личные границы были неприступной крепостью. И этот самый человек сейчас держит его за руку. Добровольно. Инициативно. И требует, чтобы его вели.

Ярость вспыхнула первой – холодная, знакомая. На него давят. Нарушают его правила. Заставляют чувствовать... растерянность. Его раздражал собственный ступор. Его бесил Эндрю Миньярд, который этот ступор вызвал.

Но под яростью... копошилось другое. Острее. Опаснее. Интерес.

Глубокий, аналитический, почти научный интерес к этой аномалии. К человеку, который только что профессионально зашил ему рану, а теперь сам ломает свои же незыблемые правила.

Не отпуская руки (потому что Эндрю не отпускал его), Натаниэль резко развернулся и повел его сквозь толпу. Не к главному выходу. К лестнице. Наверх. В святая святых – к кабинету с его балконом. Туда, где он курил, глядя на спящий город, и где воздух был чистым, а тишина – его единственным союзником. Сегодня союзник, похоже, брал выходной.

Балкон кабинета Натаниэля висел над тихим садом, как нос корабля над черной водой. Городские огни мерцали вдалеке тусклыми звездами. Воздух был прохладен, чист и пах дождем и землей – резкий контраст с душной сладостью вечеринки внизу. Натаниэль оперся локтями о холодный каменный парапет, зажимая сигарету между пальцами. Первая затяжка была глубокой, едкой, выжигающей остатки алкогольного тумана и гул из гостиной. Боль в плече притупилась до терпимого фона.

Рядом, в полушаге, стоял Эндрю. Не прислоняясь, не расслабляясь. Как статуя, высеченная из лунного света и тревожной тишины. Он смотрел не на город, а на Натаниэля. Его карие глаза в этом свете казались почти черными, почти лишенными химического блеска, но полными той же необъяснимой, гипнотизирующей концентрации.

— Удобное местечко, — произнес Эндрю. Голос был тихим, низким, без привычной хрипотцы или хихиканья. Почти нормальным. Если бы не ледяная, аналитическая нотка под поверхностью. — Для побегов. Или для засад. — Он слегка наклонил голову, изучая профиль Натаниэля. — Ты часто тут прячешься? От... всего этого? — Он махнул рукой в сторону дома, откуда доносился приглушенный бас музыки.

Натаниэль выпустил струю дыма в ночь, следя, как она растворяется в темноте.

— Прятаться – не в моих правилах, Миньярд. — Отвел взгляд, глядя куда-то вдаль. — Я тут дышу. И наблюдаю. Иногда люди на улицах делают глупые вещи. Это... отвлекает. — Он сделал еще одну затяжку. — А засады я устраиваю в других местах. Обычно с лучшим видом на цель.

Уголок губ Эндрю дрогнул – не улыбка, а тень чего-то, похожего на понимание.

— Отвлекаешься. Звучит почти по-человечески, Веснински. — Пауза. Тяжелая, звенящая. — Почему позволил? — спросил он вдруг, его голос потерял отстраненность, стал острее. — Там. В спальне. Почему дал мне это сделать? — Он не уточнил, что ”это”. Шить? Прикасаться? Видеть? Все вместе?

Натаниэль медленно повернул голову, встретив его взгляд. Голубые глаза в лунном свете казались ледяными озерами.

— Любопытство, — ответил он просто. Искренне. На удивление искренне для себя. — Редкий экземпляр. Дикий. Непредсказуемый. С иглой в руках. Интересно было посмотреть, куда заведет твой... порыв. — Он хмыкнул, коротко и без юмора. — Плюс, сепсис – не лучший финал для вечеринки. А ты... оказался удивительно компетентен. Для химически счастливого маньяка.

— Маньяк, — Эндрю повторил слово, как будто пробуя его на вкус. В его глазах мелькнуло что-то темное, знакомое по ”счастливым” состояниям, но мгновенно погасшее, задавленное трезвой ясностью. — Возможно. Но не из-за таблеток. Они... — он искал слово, — ...скорее, смирительная рубашка. Для другого маньяка внутри. — Он посмотрел на свои руки, сжал кулаки, потом разжал. — А шить... этому научила необходимость. Раны заживают быстрее, если их не запускать. И меньше шансов, что сгниешь в каком-нибудь подвале.

Натаниэль прищурился, изучая его. Искренность за искренность? Игра? Или редкий момент, когда щит треснул с обеих сторон?

— Понимаю, — кивнул он. Не сочувственно. Констатируя факт. — Подвалы... знакомые декорации. Не лучшие мастерские. — Он затушил сигарету о камень. — Ты же мог просто уйти. После того как... ”прильнул”. Зачем пошел за мной? Зачем... — он кивнул на пространство между ними, на все еще висящее в воздухе напряжение, — ...все это? Разговор? Ты же ненавидишь болтовню. И людей. И насколько я понял - ненавидишь прикосновений.

Эндрю не ответил сразу. Он сделал шаг ближе, сократив и без того небольшую дистанцию. Натаниэль не отпрянул, но каждый мускул в его теле напрягся. Запах – виски, дождь, та невыносимая химическая сладость, почти выветрившаяся, и что-то еще, чистое, человеческое, – ударил в нос. Эндрю медленно поднял руку. Не для удара. Он протянул пальцы и... едва коснулся края повязки на плече Натаниэля, скрытой под тонкой тканью лонгслива. Легчайшее прикосновение, похожее на касание бабочки. Натаниэль замер, дыхание застряло в горле. Это было не больно. Это было... невыносимо интимно. Нарушение всех возможных границ.

— Это не прикосновение, — прошептал Эндрю, его глаза неотрывно смотрели в голубые, поймав в них вспышку чистого, немого шока. — Это... наблюдение. Проверка гипотезы. — Его пальцы не давили, не мяли. Они просто лежали там, теплые точки через ткань. — Гипотезы о том, почему ты не сломал мне руку за это там, наверху. И почему... — его голос стал еще тише, почти шелестом, — ...почему мне не хочется тебе ее ломать сейчас. Вопреки всему. Это интереснее любой химии, Веснински. Гораздо интереснее.

Натаниэль сглотнул. Ком в горле был огромным. Ярость боролась с тем самым проклятым интересом, который вел его сюда. Он чувствовал тепло пальцев Эндрю сквозь ткань, пульсацию крови под ними – свою и, казалось, чужую. Это было безумием. Опасным, самоубийственным безумием. Так близко. Так... беззащитно перед этим непредсказуемым штормом в человеческой оболочке.

— Интерес, — наконец выдавил он, его собственный голос звучал хрипло, непривычно сдавленно. Он оторвал взгляд от пронзительных карих глаз, уставившись в темноту сада. — Опасная штука, Миньярд. Часто приводит к пулевым и ножевым. Как мы оба знаем. — Он сделал шаг назад, вырываясь из зоны того невыносимого прикосновения-наблюдения. Холод ночного воздуха обжег кожу, где секунду назад было тепло. — Тебе пора обратно. Пока твой кузен не разнес мой дом в поисках новой жертвы для своих комплиментов. Или пока я не передумал насчет твоей руки.

Эндрю не настаивал. Он опустил руку, его лицо снова стало маской отстраненной ясности, лишь в глубине глаз тлел отсвет того странного интереса.

— Передумать ты всегда успеешь, Веснински, — констатировал он. — Это твоя вторая натура. После сарказма. — Он развернулся к двери в кабинет. — Было весело. Жду не дождусь твоего перевода. — И, не дожидаясь ответа, скользнул обратно в освещенный проем, растворившись в доме, оставив Натаниэля одного с холодом, болью в плече, запахом дождя и гудящими в висках словами: ”Интереснее любой химии”.

Натаниэль облокотился о парапет, сжимая холодный камень пальцами до боли. Он потянулся за второй сигаретой, но рука дрогнула. Не от слабости. От адреналина. От того, что щель в его броне, в броне Эндрю, оказалась такой узкой, такой опасной и такой... заманчивой. Он так и не закурил. Просто стоял, глядя на спящий город, и слушал, как его собственное сердце, привыкшее к холодному расчету, стучит слишком громко и слишком человечно. Ради них? Нет. В этот момент – только ради этого безумного, захватывающего ”интересно”, которое могло стоить ему всего.