Глава 3. Йован (2/2)

— Я не полечу, — он смотрит на меня коротко, будто извиняясь, и добавляет стремительно. — Ты ведь еще не дал ему таблетку, Йован? Тогда… так я не полечу.

И меня вмиг охватывают два чувства — слепая ярость — на Матея, за это неуместное и жестокое заявление, — и натуральная паника.

Потому что Эракович, сука, проницательный. И не такой тупой, каким иногда видится другим.

И он смотрит на меня сейчас с интересом. А Кайлер — с отчаянием, как будто это от меня что-то зависит.

Дай таблетку — и парень, который пугает Матея до чертиков, станет безобидным, с ним можно будет работать. Матей не обязан же жизнью рисковать, чтобы помочь мне.

Дай таблетку, получи по морде и похерь свою иллюзию идеальной жизни с чертовым якорем, который не дает задохнуться.

Дай таблетку…

— Выйдем, Йован? — спрашивает Эракович медленным, скрипучим голосом.

И он явно не покурить меня зовет теперь.

— Йован… — начинает Кайлер, который не понимает, почему все так происходит, но что-то явно тоже улавливает. Что-то, что совершенно не перебивает его уверенность, что мы должны немедленно сорваться на поиски моего брата и плевать на все. Которой у меня вот совсем теперь нет.

— Минуту. Собирайся пока, — бросаю ему и иду вслед за Эраковичем. — Ну что, отмудохаешь?

Мы не идем на крышу, проходим на кухню и останавливаемся друг перед другом, как бойцы на ринге.

— Боишься меня? — он спрашивает, легким движением закидывая орешки из тарелки себе в рот.

— Нет. А должен?

— Нет. Тогда что за таблетка?

— Нанобот. Разработан Брахимом. Должен подавлять эту хрень внутри тебя, и… я не собирался ее тебе впаривать.

— Хорошо, — он кивает, загребая новую горсть орешков. — Но ты что-то мутил с Брахимом и этим… Матеем. Что ты хотел?

Хороший вопрос. Что я хотел? Зачем мне вообще это было нужно? Я и сам не знаю.

— Ты опасен. И для себя тоже. Я хотел найти решение. Но это было плохое решение.

Он смотрит на меня молча, в моей голове успевает пронестись еще парочка слабооформленных мыслей о том, как это нелепо и никчемно — лезть к живущему в гармонии с собой человеку, чтобы что-то в нем переделать, когда ты сам — единственная настоящая недоделка здесь. Он вдруг отталкивается обеими руками от стола, подходит ко мне, наклоняется и прижимается солеными губами к моим. Коротко и быстро. А оторвавшись, произносит:

— Я растроган. Пойдем скажем Матею, что я не буду нихера принимать, а если он против, мы его в мешке с собой повезем.

— Да, — я выдыхаю, моргаю непонимающе. Вот так просто? Как, как он умудряется это делать? Как заставляет всю херню отскакивать от него, словно и не было ее вовсе?

Но спросить ничего не успеваю, он опять уходит, и на этот раз я иду за ним не сразу, сперва поправляю член, который реагирует на него — то ли на близость, то ли на тембр голоса, то ли еще на что, но, блядь, всегда.

***

— Это незаконно, — спокойно подмечает Матей, и Эракович по-хозяйски закидывает руку ему на плечо:

— Ты хочешь поговорить со мной про законы?

— Нет.

— Тогда делай.

И Матей достает свое удостоверение, светит им перед охранниками. Те окидывают нас взглядами с ног до головы — Кайлер держится непринужденно, Эракович лыбится, я размышляю, что все же делать, если они не купятся, нас же обыщут и точно не пустят на корабль с оружием. А взять оружие предложил Эракович, уже после того, как сказал Матею что отпиздит до кровавой юшки, если тот еще хоть слово поперек ляпнет, и бросил мне, что я должен переодеться, а ту рвань, что сейчас на мне, нужно выкинуть. И я переоделся. И взял оружие, потому что это действительно уместная идея, Джордже похитили и увезли в чужое государство, и Бог его знает, с чем нам придется столкнуться, пока будем искать и вызволять его. Оружие точно лишним не будет.

Но вот план прохода со стволами на корабль — это слабое место, потому что нет никакого плана, вся надежда только на связь Матея с Брахимом. И это все же работает. Охранники еще раз вчитываются в удостоверение, сверяют данные и фото в нем с информацией из базы данных и кивают, разрешая нам пройти на корабль.

Отлично. Полтора часа — и мы будем на Глизе.

— Не тормоши его больше, — говорю Эраковичу, когда мы вваливаемся в бизнес-салон и идем к своим местам.

— Постараюсь, — он говорит предельно серьезно. И тут же улыбается широко. — Но не обещаю.

Я закатываю глаза, он поигрывает бровями и садится, сразу кладя ноги на сиденье рядом с собой.

Кайлер усаживается отдельно, он хотел было подсесть к Матею, чтобы наблюдать, как тот непрерывно копается в компе, но Матей на него зыркнул зло, и Кайлер решил сесть на другое свободное место. Он не одобряет наш подход, я понимаю твердо. Но и не осуждает. Вернуть Джордже — это приоритет, и Кайлер уже привык, что кто-то иногда страдает в процессе. И пока у Матея страдает только самолюбие, он не станет вмешиваться в методы, которыми Эракович убеждает людей делать то, что ему нужно.

И я тоже. Он делает для моего брата, которому он, вообще-то, не сильно симпатизирует, куда больше, чем делаю я, кто я, чтобы осуждать? От меня, в принципе, мало что зависит, мне нужно просто следить, чтобы все не вышло из-под контроля.

Но мне и на этом трудно сосредоточиться. Потому что Эракович в кои-то веки был неправ. Он сказал, что я нихуя не чувствую, но это не так. Я чувствую ненависть, я ощущаю ее так, словно она у меня вместо крови.

Я опустил руки, и из-за меня погиб Дардан. Я позволил всему пуститься на самотек, и в итоге мы имеем новую власть, которая вроде как чудо как хороша, но только детей продолжают пиздить в подворотнях. Я настолько с головой ушел в безразличие, что проебал момент, когда мой брат попал под прицел неведомо кого в очередной раз.

Я бесполезное, жалкое дерьмо, всю жизнь считавшее себя сильным человеком, который непременно добьется своего. Ничего я не добился, я все просрал.

Я смотрю на Эраковича, он уже дрыхнет, просунув куртку между головой и стеклом иллюминатора. Я просру и его. Пока что ему нравится меня ебать, но скоро надоест, он тот еще извращенец, но не гребаный некрофил, а человек, в котором нет ничего, кроме ненависти к себе — это все равно что труп.

И он пошлет меня нахер окончательно и уйдет, и тогда…

— Поговори со мной, — Кайлер садится напротив меня, и я встряхиваюсь. О чем он? Нервничает из-за Джордже? Я не то чтобы хороший собеседник в вопросах, касающихся моего брата и душевных терзаний, связанных в единую мысль.

Но он не об этом, я по лицу его вижу. Он не про Джордже сейчас.

— Я как-то дал понять, что мне нужен психотерапевт, Кайлер? — натягиваю на лицо самую непринужденную свою ухмылку.

— А он тебе не нужен?

Он не улыбается, он смотрит мне прямо в глаза. Хороший мальчик. Проницательный мальчик. Ему хватило нескольких часов, чтобы просечь, что со мной что-то не так.

Я вспоминаю очень далекий момент. Это случилось задолго до сегодняшнего дня, задолго до Тюрьмы и моих смертей. Тогда я еще был цельным и уверенным, что могу помочь — самому себе и кому-то другому. Тогда он стоял передо мной на крыше недостроенной девятиэтажки, ветер трепал его волосы поверх нелепой детской маски. И я произнес то же самое. “Поговори со мной”. Я протянул руку растоптанному, сломанному человеку, пообещал, что ничего с ним больше не случится.

С воплощением этого обещания в жизнь я тоже не справился. В том, что сейчас Кайлер ответно протягивает мне руку, заслуга Джордже, не моя.

— Ты не вывезешь это, поверь, Кайлер, — вздыхаю и отворачиваюсь к иллюминатору, темнота за которым светлее, чем та, что топит мою душу.

— Ты не знаешь, что я могу вывезти, а что нет, — он пожимает плечами. — Сейчас на кону жизнь Джордже, я хочу быть уверен, что твои загоны не станут проблемой, поэтому ты со мной поговоришь. Так что не так, Йован?

От лихой уверенности в его голосе у меня дар речи пропадает, желание послать его нахер вспыхивает и тут же меркнет.

— Ладно, но не ной потом, сам напросился, — я усмехаюсь, и он кивает, растекаясь по креслу, готовый слушать. — Все дело в ненависти.

Я ненавижу себя. Ненавижу себя.

— Мы свергли империю, но это только верхушка айсберга, — конечно, об этом я ему не говорю. — Лидеров нет, но огромное количество людей не хочет жить по-другому, Кайлер. Их вынуждают сейчас, но сознание не переломать новой Конституцией. Они ненавидят нас, они греют это в себе. И рано или поздно наступит новый взрыв.

Мы боролись, мы думали, что все изменили. Напрасно, все напрасно. Я ничего не изменил, никого не спас.

— А по-моему, дело не в ней, — Кайлер молчит долго, а когда снова открывает рот, я вздрагиваю. — Знаешь, я так-то тоже много дерьма хлебнул, Йован. Оттого особо ценил моменты, когда оно наконец переставало на меня литься. А тебя оно словно изнутри питало. Как аккумулятор. И сейчас ты будто без подзарядки остался, и все ищешь ее везде. Ты как будто не умеешь заряжаться от чего-то хорошего. Ну так вот оно, снова дерьмо, блядь. Заряжайся.

Чувствую, как горло словно рукой холодной сжимает. Как он это видит во мне, как у него получается? Я не умею по-другому, я всегда так жил, с дерьмом в качестве топлива. Никогда ничего другого не было.

— Ты дохуя умный, — снова улыбаюсь, пытаясь скрыть то, как все внутри колет больно от его слов.

— Не надо быть умным, чтобы тебя читать, — хмыкает Кайлер, и кивает на соседние сидения, где Эракович ворочается, меняя позу. — Он тоже читает. Лучше меня. Потому что ему похуже пришлось, чем тебе или мне, у нас, пусть и хуевая, но все же была жизнь, у него — нет. Так что ты не особенная снежинка, Йован. И ты мне, блядь, нужен сейчас, поэтому соберись уже.

И он встает, не давая мне ни слова вставить в ответ на эту тираду, и идет к Матею:

— Есть что-то?

— Да, кое-что есть, — Матей вздрагивает и опасливо двигается, позволяя Кайлеру сесть рядом.

Я еще с пару секунд гипнотизирую собственные кулаки, сжатые на коленях, а потом иду к ним.

— Те видео, — уже рассказывает Матей, — что мы видели — сняты вчера. А вот это — сегодняшнее.

Мы с Кайлером всматриваемся в экран. На нем — Джордже в знакомом вестибюле космопорта. Судя по таймкоду — три часа назад.

— Он просто сидит там? — я хмурюсь, что-то мне не нравится в том, что я вижу, но не могу понять, что.

Джордже слишком скованный — и это можно было бы объяснить тем, что вчера его накачали неизвестными препаратами, — но есть и другое. Он то и дело вертится по сторонам, трет ладонями плечи и выглядит так… словно очень сильно испуган.

— Нет, тут самое интересное, — Матей нажимает несколько кнопок, видео проскальзывает вперед к новой отметке. — Потом приходит этот человек, Джордже разговаривает с ним, и они уходят вместе.

Мы с Кайлером переглядываемся, и он спрашивает:

— Кто это? Ты знаешь его?

— Нет, — я сам жму на кнопку, возвращая видео в тот момент, когда неизвестный парень подходит к Джордже.

Он… самый обычный. Молодой, лет двадцать, вряд ли больше. С темными волосами, в клетчатой синей рубашке и потертых джинсах. Ничего примечательного. Но Джордже уходит с ним, и судя по лицу и расслабленной позе, делает это добровольно. Я никогда не видел этого парня среди приятелей Джордже, впрочем, я в последние лет шесть даже в принципе приятелей у него не видел, кроме Срджана и Дардана. Это точно новый человек. Почему мой брат, оказавшись на незнакомой планете, ушел с ним?

— Можешь проследить за ними дальше? — спрашивает Кайлер.

— Здесь нет, — качает головой Матей. — Попробую переподключиться, когда высадимся в космопорту. Можно тебя на минуту?

Это он уже мне. И, вставая, бросает опасливый взгляд на Эраковича, который до сих пор дрыхнет.

— Да, — я иду за ним и недовольно вздыхаю, когда он заходит в сортир и затаскивает меня внутрь.

— Ты говорил, он это контролирует, — в кабинке мало места, он шипит мне в губы. — Но он неуправляемый же! Мы поперлись на чужую планету с этой бомбой замедленного действия, и там все может пойти не так, а бот…

Ах да. Бот. Гнев обжигает так, словно раскаленной ладонью мне по спине проводят.

— Знаешь, что, — сминаю его рубашку в кулаке, притягивая еще ближе, — я не просил лезть в мои дела, а ты за каким-то хуем полез. И если ты ссышь, что Эракович тебя отпиздит, то знай, я этого хочу не меньше и не делаю только потому, что ты нам пока что нужен.

— Не злись, — его рука вдруг ложится мне на пах, сжимает несильно, но ощутимо. — Я думал, ты этого хочешь. Когда ты приходил к Брахиму, раз за разом, просил его... Но теперь понимаю, что вы — два сапога пара. И тебе нравится, что он такой, ты, блядь, течешь от этого.

— Какой сообразительный, — скалюсь, накрывая его руку на своем члене. — Убери, или сломаю. И кайфану от этого. Печатать ты и одной сможешь.

— Сломай, — он усмехается. — И не узнаешь, что я еще умею делать именно этой рукой…

Его дыхание обжигает, и я думаю, что въебу ему, если попробует поцеловать. Но он не пробует, он ловко расстегивает пуговицу на моих джинсах, и лезет в трусы. Мое тело реагирует на стимуляцию очевидным образом, я вздрагиваю и чуть разжимаю хватку. Он лениво водит кулаком по моему члену.

— Ты так старательно держишь лицо. Чтобы все думали, какой ты крутой, — он бормочет, прижимаясь губами к моему виску. — Как ты берешь и получаешь, что хочешь. Но ты ведь не этого хочешь, да?

Он проводит большим пальцем по головке, я дрожу весь. Не поднимаю глаза, не хочу смотреть в лицо, я его ненавижу, ненавижу.

— Ты хочешь быть по-настоящему слабым, да? — он проводит губами по моей шее, прикусывает мочку уха, и я вздрагиваю. — Ничего не контролировать. И сейчас он там. Это тебя заводит, да, Йован? Не я. Не это. А то, что он может сделать, если узнает. То, как ты не сможешь ничего противопоставить на это.

— Да, блядь… — то ли ответ на его вопрос, то ли стон.

— Что он сделает первым, Йован: изобьет тебя до полусмерти или выебет? Или он будет совмещать? Этого ты хочешь?

Я не хочу боли, я не этого хочу, он ни хрена не знает, ни хрена…

Он ускоряет движение. Я едва терплю, чтобы не толкаться бедрами ему навстречу.

— Отпусти. Тебе не обязательно подставляться, чтобы получить то, что тебе требуется. Не обязательно терпеть жестокость. Тебе даже говорить не нужно. Я просто дам тебе все это. Отпусти.

Я сжимаю кулаки, до боли впиваясь ногтями в мякоть ладоней.

— Ты ошибаешься, — цежу сквозь зубы. — Он уебет не меня. Он уебет тебя.

— О, Йован… Это так трогательно — что ты за меня переживаешь, — он хмыкает, давит ладонью сильнее и проворачивает ее, проезжаясь пальцем по головке. Ох, бля… — Не переживай. Расслабься. Отпусти уже.

И где-то в моей голове тарабанит это “Отпусти!”, и все его предыдущие слова там тоже выстраиваются в ряд. И я вдруг особенно остро осознаю, что не хочу ничего подобного. Не хочу, чтобы этот человек, который даже меня не возбуждает, контролировал мое тело, мои потребности и мои оргазмы.

Я действительно отчаянно хочу по-настоящему расслабиться, перестать думать о последствиях, о том, как все выглядит со стороны. Ни о чем вообще не думать. Но там, в дальней части моего рассудка, где я все же решаюсь сделать это, это происходит с одним-единственным человеком. И то, почему это именно с ним, слишком сложно даже для моего собственного понимания. Но это плохо объяснимое вполне осознанно для меня, и хотя я не представляю даже, как вообще когда-либо смогу произнести это вслух, но если позволить Матею сейчас, все рано или поздно вскроется. И он уйдет тогда. Я не хочу все просто взять и просрать, я ж нахуй закончусь, если это потеряю, я…

— Отвали! — я отпихиваю его так резко, что он бьется спиной о раковину, и разворачиваюсь, подтягивая штаны и не глядя, как он сейчас на меня смотрит.

Распахиваю дверь и сталкиваюсь нос к носу с Эраковичем. И застываю, чувствуя, как дыхание спирает. Блядь, бля-ядь…

Долгое мгновение он разглядывает меня с немым интересом, сердце заходится бешено. А потом произносит:

— Отлично, я уж думал бутылку искать, — я удивленно приподнимаю бровь. — Поссать. Для этого ходят в сортир, знаешь ли.

— Да, — киваю глупо. Сглатываю и говорю не менее тупое в этой критической ситуации: — Джордже ушел с каким-то пацаном, нужно…

— Да, красавчик мне уже растолковал. Пройти дашь?

Я отступаю, пропуская его, спустя миг оборачиваюсь. Матей улыбается без тени неловкости, но Эракович на него вообще никак не реагирует. Захлопывает дверь, тут же срабатывает электронная защелка.

— Идеально контролирует, да? — протягивает Матей, подмигивая мне, и проходит мимо.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не догнать и не разбить его башку об стену. Потому что да, блядь. Идеально. У меня до сих пор стоит.

Из сортира Эракович выходит через пять минут, но ничего мне не говорит, мы вообще долетаем до Глизе в полной тишине.

А когда высаживаемся в космопорту, Матей устраивается на сиденьях в зале ожидания и запускает свои программы.

— Сейчас попробую переподключиться к камерам, и мы сможем отследить все перемещения, но если они сели в машину, это будет сложнее и дольше, мне нужна пара часов и…

— Или мы сделаем все быстро, — перебивает Эракович, выдергивает комп у него из рук и под короткое “Эй!” Матея уходит в направлении стоек информации.

Я ловлю недоуменный взгляд Кайлера и двигаю за Эраковичем.

— Что ты делаешь?

— Ускоряю процесс.

Он тормозит возле стойки, где скучает очаровательная сотрудница космопорта, и тут же сует ей под нос изображение на экране:

— Не поможешь мне, красавица? Я летел вот с этим парнем, и он забыл у меня геймдиск, хочу найти его и вернуть, любимая игрушка, он так сказал. Ревет сейчас небось.

Девушка открывает рот, чтобы сказать, наверное, что-то вроде “эта информация конфиденциальна, оставьте диск в камере хранения для забытых вещей”, но Эракович одаривает ее своей фирменной улыбкой:

— Он меня просто спас в этом тухлом полете, а теперь, наверное, думает, что я с собой прихватил его игрушку. А я ж билет обменял, чтобы вернуть ему диск, помоги мне, пожалуйста.

И это ее подкупает. То, как он смотрит искренне, прекрасный вежливый парень с широкой душой, так старающийся для незнакомого человека.

— Давайте, что там у вас, — она улыбается смущенно, забирает у него комп и сканирует снимок, сразу пробивая его в своей системе данных о пассажирах.

Спустя минуту Эракович пихает мне в руки распечатанную бумажку с адресом и бросает отстраненно:

— Не так уж нам был нужен этот твой эскортник.

Я ничего не отвечаю, он сворачивает к автомату с напитками, а я вчитываюсь в распечатку. Ненад Корбан. Переулок Моканилор, 233.

Что ж, пора навестить Ненада Корбана и надеяться, что мой брат до сих пор у него или, как минимум, он знает, где его искать.