Пролог – cause there's magic in my bones (2/2)

Тело лежало в неестественной, но не кричаще-уродливой позе. Руки были раскинуты, одна нога слегка согнута. Седрик не был похож на спящего. Спящие дышат. У них под веками бегают глазные яблоки, когда те видят сны. Здесь же не было ничего. Абсолютный ноль. Тело — объект. Вещь. То, что несколько минут назад смеялось, волновалось, держало кубок, жило.

Тишина в зале была гнетущей, физически ощутимой. Она давила на барабанные перепонки. Кто-то на верхних трибунах, вероятно, первокурсник, всхлипнул. Звук, трагичный и жалкий, разорвал немоту.

Движение началось с высокой трибуны для судей, преподавателей и почетных гостей. Несколько фигур сорвались с мест одновременно, но одна была быстрее всех. Черная, развевающаяся мантия метнулась вниз по ступеням, как тень огромной летучей мыши. Северус Снейп двигался с не присущей ему на публике стремительностью, игнорируя лестницу, почти скользя по каменным плитам. Его лицо, обычно являющее собой маску презрительного спокойствия, было искажено. Не страхом и ужасом. Холодной, яростной концентрацией. Его черные глаза, сверкая, выхватывали детали: чëртов кубок, бледное, искаженное болью лицо Поттера, и, наконец, неподвижную фигуру Диггори.

Он приземлился рядом с ними на одно колено, мантия взметнулась вокруг него облаком траурной материи. Как же иронично. Его взгляд, быстрый и профессиональный, скользнул по Седрику. Он задержался на открытых, мутных глазах, на вмятине на виске, на застывшей крови. Снейп не трогал тело, не пытался нащупать пульс. Ему хватило одного взгляда. Губы его тонко, почти незаметно, скривились. Не в скорби. В досаде. В яростном, сдержанном раздражении от этой глупой, ненужной, бессмысленной смерти. Он выдохнул резко, словно выплевывая этот раздражающий факт, и тут же перевёл всё внимание на Поттера.

Его пальцы, длинные и цепкие, схватили Гарри за подбородок, резко повернули его лицо к свету. Чёрные глаза лишь на миг встретились с зелёными, сканируя, оценивая уровень шока, длительность и терпимость боли, возможные серьёзные повреждения. Взгляд упал на окровавленную, всё ещё сочащуюся ладонь. Снейп хмуро свёл брови, его собственные пальцы, холодные и сухие, коснулись краев раны, раздвинули их. Гарри вздрогнул от боли, но не одëрнул руку. В глазах Снейпа не было сострадания, была лишь холодная клиническая оценка, приправленная толикой профессиональной обеспокоенности.

— Глубокий резаный порез ладонной фасции, возможно, повреждение сухожилий сгибателей, — отчеканил он тихим, шипящим голосом, больше для себя, чем для кого-либо. — Множественные ссадины и ушибы. Шоковое состояние. Мистер Поттер, Вы слышите меня?

Он уже доставал свою палочку — тёмную, гладкую, казалось, из самого мрака — его движения были быстрыми и точными. Он собирался хотя бы остановить кровь, обеззаразить рану.

Но его оттеснила другая рука. Не грубо, но с непререкаемой, тихой силой. Длинные, узловатые пальцы, украшенные парочкой массивных перстней, в фиолетовых с золотом мантиях обхватили предплечье Снейпа и мягко, но неумолимо отвели его в сторону.

Альбус Дамблдор стоял прямо над ними. Его обычно добродушное, заботливое лицо было пепельно-серым. Глаза, обычно сверкающие за прозрачными стёклами очков добротой и любопытством, теперь были подобны двум кускам голубого льда. Вся его аура — обычно тёплая, почти отеческая — сменилась на сжатую, грозовую, полную невероятной, сдерживаемой мощи. Он не выглядел старым. Он выглядел древним. И пугающим.

Он не бросил и короткого взгляда на Седрика. Его глаза были будто пригвождены к Гарри.

Директор наклонился, его руки вцепились в плечи Гарри с такой силой, что кости заныли. Он встряхнул его, один раз, резко, как будто пытаясь вытянуть из него правду, выбить кошмар.

— Гарри, — голос Дамблдора был низким, без привычной мелодичности. Он гудел, как натянутая струна виолончели. — Гарри, что произошло?

Гарри сглотнул ком в горле. Его собственный голос показался ему чужим, дребезжащим, неубедительным.

— Он вернулся, — прошептал он, и звук был таким тихим, что, казалось, утонул в давящей тишине зала. Потом он собрал силы, вдохнул полной грудью и сказал громче, чётче, глядя в ледяные глаза Альбуса Дамблдора: — Волдеморт вернулся. Я видел… Я видел его.

Внутри себя он слышал фальшь. Не в словах — они были правдой. Фальшь была в тоне, в дрожи, в этой детской потребности, чтобы взрослый, сильный волшебник всё исправил, взял на себя этот ужас. Он чувствовал, как его лицо пытается придать этому заявлению должную значимость, но вместо этого выходит лишь испуганная гримаса. Он ждал, когда Дамблдор увидит это. Увидит этот разрыв между ужасающей правдой и его, Гарри, неспособностью её ожидаемо ужасающе преподнести.

Но Дамблдор не видел. Или не хотел видеть. Его пальцы лишь сильнее впились в плечи юноши. В его глазах промелькнуло нечто — не недоверие, а скорее… подтверждение своего собственного ожидания.

И в этот момент траурная тишина в зале лопнула.

Сначала отдельные возгласы, потом нарастающий гул, в котором смешались ужас, неверие, паника. «Волдеморт», произнесённое громко, прокатилось по трибунам, как удар грома посреди солнечного дня. Кто-то вскрикнул, кто-то начал несвязно бормотать, кто-то просто замер, сжимая в оцепенении подлокотники кресел.

Гарри, оглушëнный этим внезапным шумом, невольно оторвал взгляд от Дамблдора и перевел его на толпу. Чуть рассеянные изумруды прошлись по рядам испуганных, искаженных лиц. И тут же, будто наткнувшись на магнит, зацепились за аномалию. Слом очевидной картины.

В слизеринской секции, недалеко от самого низа, стояли две фигуры. Они не кричали, не паниковали. Они просто смотрели. Пристально. Неотрывно.

Одна пара глаз была светлой. Не просто голубой — ледяной, почти серебряной, как одинокое озеро, застывшее в глубине зимнего леса, с проблесками хрусталя. В них не было ни паники, ни ужаса. Было холодное, аналитическое внимание. И глубокая, бездонная серьезность. Так смотрела Мирэль Малфой. Ее идеальные бледные черты были неподвижны, пухлые губы, лишенные сейчас своей привычной красной помады, были слегка сжаты. Она стояла, положив длинные, тонкие пальцы на каменный барьер, и ее взгляд буравил Гарри, словно пытаясь прочесть не слова, а сам отпечаток пережитого ужаса на его душе.

Рядом с ней, чуть в тени, была вторая пара глаз. Тёмных. Глубоких, как колодец в безлунную ночь. В них не было ледяного спокойствия Мирэль. В них полыхало пламя. Не трагичности, не страха. Огромного, ненасытного, хищного интереса. Это был взгляд, который не просто наблюдал, а впитывал, раскладывал в сознании по полочкам, собирал данные с безжалостной эффективностью и архивировал. Сиера Принц не опиралась на барьер. Она стояла прямо, руки были засунуты в карманы маггловских джинс — тёмных, чуть мятых в области коленей и паха. Ее чёрные, как смоль, волосы, собранные в высокий конский хвост, казались еще темнее на фоне бледного лица. И этот взгляд… он был словно физическим прикосновением. Он ощущался на коже Гарри отпечатком ладони — холодным, твёрдым — и практически заставлял его внутренне съежиться и в то же время заинтересоваться.

Их внимание было настолько плотным, настолько выделяющимся из общего хаоса, что Гарри на секунду забыл о Дамблдоре, о Снейпе, о мертвом Седрике у его ног.

Его отвлек душераздирающий, животный вопль. Крик скорби и нечеловеческой боли.

С трибуны, где ранее восседали важные персоны Магического общества, сорвался мужчина. Амос Диггори. Его лицо, обычно круглое и добродушное, было искажено такой мукой, что оно стало почти неузнаваемым. Он не бежал — он спотыкался, падал на колени, поднимался снова, его крик был нечленораздельным, надрывающим само существо стоном.

— СЕДРИК!

Он рухнул на колени перед телом, оттолкнув даже Дамблдора. Его трясущиеся руки потянулись к лицу сына, коснулись холодной щеки, затем отпрянули, словно обожженные. Он схватил Седрика за плечи, начал трясти, безумно бормоча: «Нет, нет, нет, проснись, сынок, проснись же…». Дрожащие руки перешли на рану на виске, пальцы в ужасе скользнули по запекшейся крови. Он завыл, низко и протяжно, как раненый зверь, и прижал безжизненную голову к своей груди, рыдая так, что, казалось, его собственное сердце разорвётся.

Дамблдор медленно опустил руки с плеч Гарри. Его лицо смягчилось, в глазах появилась бездонная, древняя скорбь. Он шагнул к Амосу и положил руку на его вздрагивающее плечо. Жест был тяжёлым, полным беспомощного сочувствия.

— Амос… — тихо прошептал Дамблдор, но Диггори-старший его не слышал. Он был в другом мире, мире, где существовала только невыносимая боль и холодное тело его мальчика.

Снейп, воспользовавшись моментом, снова шагнул к Гарри, его палочка была наготове. Но Дамблдор, не оборачиваясь, сказал:

— Северус, помогите мадам Помфри организовать… — он запнулся, — …перемещение. И осмотрите кубок.

В голосе директора прозвучал приказ, не терпящий возражений. Снейп замер. Его чёрные глаза сузились. Он бросил взгляд на Поттера — оценивающий, почти нетерпеливый — потом на Дамблдора, склонившегося над рыдающим отцом. Профессор резко кивнул, губы его плотно сжались. Он развернулся и направился к откинутому в порыве кубку, его мантия взметнулась за ним, как крылья нервной вороны.

Но к Гарри уже спешил другой человек. Шёл быстро, сильно прихрамывая, но хромота совсем не замедляла его, а придавала движениям какую-то угрожающую, неуклюжую стремительность. Аластор Грюм. Его искусственный голубой глаз бешено вращался в орбите, сканируя всё вокруг, а нормальный, маленький и острый, был прищурен и прикован к Поттеру. Лицо, исполосованное морщинами, казалось, окаменело. В нём не было ни капли обычной подозрительной эксцентричности. Только стальная решимость.

Он не сказал ни слова. Его сильная, жилистая рука вцепилась в Поттера выше локтя, сжала так, что тот аж вскрикнул. Грюм с силой дёрнул его на себя. Гарри, ослабленный, едва устоял.

— Пойдем, парень, — прохрипел Грюм, и его голос был низким, безжалостным. — Нам с тобой нужно поговорить.

Мужчина потащил Поттера за собой. Не к выходу из зала, а в сторону, к небольшой двери, скрытой в тени трибун, ведущей в общие коридоры. Дамблдор, занятый Амосом Диггори, лишь на секунду поднял на них взгляд, но не остановил. Его губы сжались, но он снова опустил голову, продолжая тихо говорить с безутешным отцом.

Грюм не просто вёл — он тащил. Его хромота, обычно такая заметная, теперь, казалось, не мешала, а добавляла его движениям какого-то зловещего, рваного ритма, периодически вообще куда-то пропадала. Они вырвались из зала в тёмный, узкий коридор, освещенный лишь редкими факелами в железных скобах. Воздух здесь был холодным, пахнущим камнем, пылью и старой магией.

— Профессор… — попытался вырваться Гарри, но хватка Грюма была железной.

— Тише, парень, — бездумно бормотал Грюм, оглядываясь через плечо своим сумасшедшим голубым глазом. — Нужно уйти подальше. От посторонних ушей.

Он говорил быстро, сбивчиво. Его обычная параноидальная манера сейчас казалась гипертрофированной.

Коридоры Хогвартса, обычно полные жизни даже ночью, сейчас казались вымершими. Все были в зале. Пустые ниши, тёмные арки, молчаливые каменные статуи, застывшие в вечных неудобных позах. Они проходили мимо портретов, но и те были пусты — их обитатели, очевидно, сбежали посмотреть на финал Турнира, а теперь, вероятно, толпились в каком-нибудь изображении с видом на зал, обсуждая трагедию. Только один толстый монах в рясе, прикорнувший в своей раме, всхрапнул, когда они пробегали мимо.

Грюм практически втолкнул Поттера в знакомую дверь — кабинет Защиты от Темных Искусств. Комнату, которую Грюм превратил в подобие осажденной крепости, находилась в полумраке. Громоздкие и пыльные сундуки с семью замками, странные приборы, мигающие тусклым светом, полки, ломящиеся от подозрительных книг и ещё более подозрительных банок с консервированными органами тёмных существ — все это создавало давящую, клаустрофобичную атмосферу.

Профессор захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Он вытащил свою палочку и что-то прошептал. Гарри почувствовал, как по стенам пробежала слабая вибрация — звуконепроницаемое заклятье.

— Давай, парень, — пророкотал Грюм, подходя ближе. Его голос потерял оттенок показной заботливости. В нём звучала лишь холодная, хищная целеустремленность. — Говори. Всё, что видел. Кто был там? Кто был на кладбище?

Гарри отступил на шаг. Его спина упëрлась в край массивного учительского стола, заваленного бумагами и странными приборами. Боль в руке пульсировала, голова гудела. Но мозг, тот самый холодный, аналитический инструмент, что включался в моменты крайней опасности, начал работать.

Он изучал Грюма. Тот стоял, слегка наклонившись вперед, его здоровый глаз сверлил Поттера, а искусственный, особенный бешено метался по комнате, словно выискивая несуществующих шпионов. Но в его позе, в том, как он держал палочку — не готовую к защите, что было бы логично для вечно параноидального мужчины, а скорее к атаке, в этом ненасытном, почти голодном выражении на изуродованном лице… что-то было не так.

— Кладбище? — тихо переспросил Гарри, делая вид, что пытается собраться с мыслями. — Я… я не говорил ничего о кладбище, профессор.

Он произнёс это чётко, медленно, наблюдая за реакцией.

Грюм замер. Совершенно. Он не моргнул, не пошевелился. Даже его безумный голубой глаз остановился, уставившись в одну точку на противоположной стене. Тишина в комнате стала густой, тягучей, как смола. Она давила на уши, наполняла пространство между ними незримым напряжением. Гарри почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он непроизвольно потянулся к карману мантии, где обычно лежала его палочка.

Пусто.

Он оставил её посреди зала, где-то возле тела Седрика. Паника, острая и жгучая, кольнула его в грудь. Он был безоружен в закрытой комнате с тем, кто явно был не тем, за кого себя выдаёт.

Лже-Грюм медленно, очень медленно повернул голову. Его нормальный глаз теперь смотрел на Гарри с новым выражением. Исчезла спешка, исчезло показное беспокойство. Появилось… уважение? Нет. Интерес более высокого порядка.

И вдруг он рассмеялся. Это был не обычный для Грюма резкий, отрывистый хохот. Это был низкий, почти бархатный смешок, полный странного, извращëнного веселья. Он схватился за ближайшую полку, сотрясаясь от приступа накатившего веселья, и смахнул с нее пару толстых фолиантов. Те с грохотом упали на пол, поднимая небольшое облако пыли.

— Ох, — выдохнул лже-Грюм, вытирая мнимую слезу с морщинистой щеки. — Ну, Поттер. Ты меня удивил. Искренне. Я то думал, ты будешь покладисто выкладывать всё, как на духу, увидев старого доброго параноика Грюма. А ты… ты следишь за словами. Молодец. Папочка Джеймс был бы горд.

Голос его изменился. Из него ушел хрип, грубость. Он стал моложе, гибче, с едва уловимыми аристократическими интонациями, которые так контрастировали с внешностью и варварскими повадками Аластора Грюма.

Гарри отодвинулся ещё дальше, столкнувшись со стулом. Он оглядел комнату. Окна — заколочены досками и зачарованы. Дверь — за спиной у того, кто называл себя Грюмом. Полки, сундуки…

— Кто ты такой? — спросил Гарри, и его голос, к его собственному удивлению, звучал твёрдо, без тряски. — И где настоящий Грюм?

Лже-Грюм перестал игриво улыбаться. Он выпрямился, играя палочкой между пальцев одной руки — ловко, изящно, совсем не так, как это делал бы старый, искалеченный мракоборец. И нервно облизал губы.

— Где этот сумасшедший старик? — он притворно задумался. — О, он в надёжном месте. Очень, очень надёжном. А я… я тот, кому было поручено следить за тобой, юный Поттер. Привести тебя к моему господину. И, должен признать, я справился блестяще. Хотя и с небольшой… импровизацией.

Он сделал шаг вперёд. Гарри отпрянул, с силой ударившись спиной о стол. Выхода не было.

— И теперь, — продолжал лже-Грюм, и его голос стал сладким, как пирог с патокой, — теперь мне нужно узнать кое-что. Кто ещё был там? Назови имена, мальчик. Всех, кого знаешь.

Он поднял палочку. Кончик её засветился неопределенным, зловещим багровым светом.

Гарри стиснул зубы. Зелёные глаза вспыхнули яростью и вызовом. Он приготовился к прыжку, к отчаянной, безоружной атаке, понимая всю её бесполезность и глупость.

В этот момент за спиной лже-Грюма, в дверном проёме, который, казалось, был пуст, раздался голос.

— Барти, дорогой, — произнесла девушка. Голос был спокойным, неспешным, даже лениво-протяжным. — Сколько лет, сколько зим.

Лже-Грюм вздрогнул, как от электрического разряда. Он резко обернулся, палочка автоматически сменила цель.

В дверном проёме, непринужденно облокотившись плечом о косяк, стояла Мирэль Малфой. Она не была в мантии. На ней были светло-серые, идеально сидящие брюки из тонкой ткани и просторная белая рубашка, заправленная за пояс. Ее платиновые прямые волосы ниспадали водопадом по плечам, тянулись практически до широкого ремня, несколько прядей обрамляли безупречное лицо. Холодные, почти серебряные глаза спокойно рассматривали человека в образе Грюма. На пухлых губах играла легкая, чуть насмешливая улыбка. Она выглядела так, будто зашла в гости, а не ворвалась в логово врага.

Лже-Грюм замер. Его изуродованное лицо медленно расплылось в улыбке. Странной, почти нежной улыбке, которая совершенно не вязалась с его обликом.

— Чудесная, — сказал он, и в его голосе, всё ещё голосе Грюма, прозвучали нотки неожиданного тепла, отеческой ласки и чего-то… гордого, довольного. — Я успел соскучиться. Выросла. Похорошела.

— Я бы сказала то же, но ты прекрасно знаешь, как ужасно сейчас выглядишь, — парировала Мирэль, не меняя позы. Её взгляд скользнул за спину самозванца, встретился с изумлëнными глазами Гарри, и в нём мелькнуло что-то быстрое, оценивающее. — Это новый образ? Довольно… креативно. Конечно, немного не мой стиль, но тебе даже идёт. В каком-то смысле.

В этот момент в проёме появилась вторая фигура. Она возникла бесшумно, словно материализовалась из самой тени.

Сиера Принц. Она дышала чуть чаще обычного, на её бледных щеках играл лёгкий румянец — девушка явно бежала. Её тёмные глаза, прищуренные, мгновенно оценили обстановку: Грюм с поднятой палочкой, прижатый к столу Гарри, непринуждённая Мирэль. Её тёмная, свободная футболка с едва заметным логоном какой-то маггловской рок-группы и массивные ботинки на грубой шнуровке свели бы с ума профессора МакГонагалл, благо на время проведения Турнира обязательное ношение школьных мантий было отменено. Её тугой конский хвост сейчас слегка растрепался, даже немного съехал набок.

— Сантименты позже, — голос Сиеры был низким, резким, без тени учтивости. — У нас нет времени. Уже подняли тревогу.

И, не дожидаясь ответа, она резким, отточенным движением швырнула что-то через комнату.

Предмет блеснул в тусклом свете — маленький, изящный кулон в виде пары стилизованных ангельских крыльев, свисающий на тонкой серебряной цепочке. Он описал плавную дугу прямо в руки лже-Грюма.

Тот поймал его рефлекторно. Его глаза — и натуральный, и искусственный — на мгновение расширились от понимания. Он посмотрел на кулон в своей ладони, потом на Сиеру, и его лицо озарила широкая, безумно-благодарная улыбка.

— Умница, — прошептал он. — Настоящая умница. Как твой…

Он не договорил. Кулон в его руке вспыхнул мягким, голубоватым светом.

И Аластор Грюм — или тот, кто скрывался под его личиной, — исчез. Не с взрывом, не с треском аппарации. Просто испарился. С тихим, мягким хлопком, как лопнувший шар мятной жвачки. После него не осталось ничего. Ни клочка одежды, ни запаха. Только легкое движение воздуха, занявшего пустое пространство.

Гарри понял. Порт-ключ. Ангельские крылышки были изящно замаскированным порт-ключом.

Сиера тяжело выдохнула, закрыв глаза на секунду. Она явно торопилась, и напряжение еще не успело с неё сойти. Она провела рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль.

Никто не успел сказать ни слова.

Дверь в кабинет с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проёме, заливаемые светом из коридора, стояли две фигуры.

Альбус Дамблдор. И за его плечом — Северус Снейп.

Дамблдор замер на пороге. Его фиолетовые мантии, обычно такие лёгкие, казались сейчас отлитыми из свинца. Лицо было каменным. Глаза, лишённые очков — он, вероятно, снял их в спешке — метали острые, пронзительные метафорические клинки. В них не было ни доброты, ни рассеянности. Была холодная, всевидящая ярость. Он сбросил маску. Полностью.

Его взгляд прошёлся по комнате: пустое место, где только что стоял Грюм, Сиера, Мирэль, и, наконец, Гарри, всё ещё прижатый к столу.

— Что, — произнёс Дамблдор, и каждый слог резал, как отточенная грань льда, — здесь происходит?

Тишина повисла на волоске. Первой нарушила ее Мирэль. Она плавно оторвалась от косяка и сделала лёгкий, почти реверанс, хотя ее глаза оставались холодными и ясными.

— Директор, профессор, — начала ведьма, и голос её звучал ровно, почти бесстрастно. — После возвращения Поттера и Диггори я заметила, как профессор Грюм… весьма бесцеремонно повёл его из зала. Его поведение показалось мне… излишне грубым и подозрительным, учитывая состояние мистера Поттера. Я решила проверить, не понадобится ли ему помощь мадам Помфри.

Сиера, не дожидаясь, пока Дамблдор переведёт на неё взгляд, вступила:

— Я увидела, как Мирэль покинула трибуны. Учитывая обстоятельства, я сочла нужным последовать за ней. Когда я вошла в кабинет, профессор Грюм стоял здесь, — она кивнула на пустое место, — а мистер Поттер был там. Они разговаривали. А потом… профессор просто исчез. С хлопком. Как если бы использовал порт-ключ.

Она говорила чётко, без запинок, но в её темных глазах читалось напряжение. Она не смотрела на Снейпа, но чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый и оценивающий.

Дамблдор медленно перевёл взгляд на Гарри. Его лицо ничего не выражало.

— Гарри? — спросил он. Тот же вопрос. Но сейчас в нем звучала не тревога, а требование. Беспощадное. — Юные мисс ничего не упустили?

Гарри стоял, всё ещё опираясь о стол. Он чувствовал на себе четыре пары глаз: ледяные, проницательные глаза Дамблдора; чёрные, подозрительные Снейпа; и взгляды двух слизеринок — один холодно-аналитический, другой — тёмный, полный скрытого напряжения. Они ждали. Они покрыли друг друга, создали правдоподобную историю. Но в ней была дыра. Это был огромный риск, учитывая особое отношение Дамблдора к Поттеру.

И тогда Гарри поступил так, как не ожидал, наверное, никто в этой комнате, включая его самого.

Он поднял непораненную руку и рассеянно почесал затылок. Выражение его лица стало слегка растерянным, уставшим, каким бывало после особенно тяжёлой тренировки по квиддичу.

— Всё так и было, Профессор, — сказал он, и его голос звучал удивительно уверенно, почти скучающе. — Профессор Грюм привёл меня сюда, начал задавать странные вопросы… а потом просто взял и испарился. Малфой и Принц зашли как раз в этот момент.

Он посмотрел прямо в глаза Дамблдору, не мигая. Внутри всё кричало. Он врал. Он покрывал двух слизеринок, с которыми у него за шесть лет обучения не было ни одного нормального разговора. Он скрывал тот факт, что «Грюм» знал о кладбище, что он угрожал ему, что он упомянул его отца. Он скрывал непозволительное, то, что именно Мирэль и Сиера организовали удачный побег самозванца. Он делал это нарочно, сознательно, понимая, что его ложь плотно переплетается с их ложью, создавая шаткий, но единый фронт.

Он видел, как в глазах Мирэль мелькнуло лёгкое, едва уловимое удивление, мгновенно подавленное за привычной холодной маской. Видел, как брови Сиеры чуть приподнялись, а губы сложились в тонкую, понимающую линию. Он их прикрыл, и девушки это поняли.

Как и Северус Снейп. Его чёрные глаза, прищуренные, перешли с Поттера на Сиеру, потом на Мирэль, и снова на Поттера. В них боролись ярость, недоумение и… что-то ещё. Что-то похожее на осторожное, невероятно неохотное признание. Он видел игру. И видел, что Поттер, этот ненавистный выскочка, внезапно в неё вступил. На их стороне.

Снейп медленно выдохнул. Звук был едва слышен, но в нём читалось крайнее раздражение и вынужденное принятие ситуации. Он повернул голову к девушкам и сделал резкий, отрывистый кивок в сторону двери.

— Мисс Малфой, мисс Принц, — произнёс он, и его голос был шипящим и опасным. — Вас не должно было здесь быть. Возвращайтесь в Большой зал. Немедленно. И никому. Ни слова.

Это было не просто разрешение уйти. Это был приказ скрыться, пока Дамблдор не начал копать глубже.

Мирэль кивнула, её лицо оставалось бесстрастным. Сиера бросила последний быстрый взгляд на Поттера — в нём была тень чего-то, что он не мог расшифровать, — и обе девушки, не сказав больше ни слова, скользнули в дверь, исчезнув в полумраке коридора.

Дамблдор смотрел им вслед. Его лицо было нечитаемым; он медленно повернулся к Гарри. Маска доброго старика вернулась на место, но в глазах ещё тлели угли того ледяного гнева.

— Кажется, нам с тобой, Гарри, предстоит очень долгий разговор, — тихо сказал он. — Очень долгий. Северус, если вы позволите…

Снейп мрачно кивнул, его взгляд ещё на секунду задержался на пустом месте, где исчез лже-Грюм, а потом он вышел вслед за девушками, плотно прикрыв за собой дверь.

Гарри остался наедине с Дамблдором. Воздух в комнате, лишённой теперь присутствия двух странных союзниц и их таинственного покровителя, снова сгустился, но теперь он был наполнен иным ожиданием — ожиданием ничуть не тонкого допроса.

А в ушах у него ещё звучал низкий, бархатный смешок лже-Грюма и его слова: «Папочка Джеймс был бы горд». И где-то в глубине, под слоями шока, боли и страха, начинало зреть любопытство. Жгучее, непрошенное любопытство к двум девушкам из Слизерина, которые появились в самый нужный момент и с которыми он только что заключил немой, опасный пакт.