Пролог – cause there's magic in my bones (1/2)
Тишина была неестественной, излишне глухой, отдавала эхом, как в огромной заржавевшей раковине. Воздух, холодный и влажный, пах прелой листвой, сырой землёй, древней гнилью и чем-то далёким, солёным — морем, до которого, казалось, не могло быть близко. Лунный свет, яркий, неожиданно приятный и жидкий, пробивался сквозь разорванные дымные облака, отбрасывая хаотичные тени от надгробий, выстроившихся в молчаливые, покосившиеся, жалеющие ряды. Они стояли здесь десятилетиями, а то и веками, едва ли видимые пленники местности в ночи, хранящие под собой лишь прах и кости, изредка имена и личности, давно стëртые временем.
Гарри Поттер присел на корточки, в гнетущей тишине лопнули пузыри воздуха в суставах, чуть дрожащая рука инстинктивно потянулась к волшебной палочке, на миг потерянной в мокрой траве. Рядом, тяжело дыша, стоял Седрик Диггори. Его лицо, обычно открытое и доброжелательное, было искажено напряжением и страхом — пока не титаническим и обездвиживающим, а практически каждому знакомым страхом неизвестности. В его руке мерцал кончик палочки, глупо привлекающий к себе внимание в ночной кромешной темноте. Они оба вцепились в тонкие ручки Кубка — ледяного, обжигающего сыростью металла.
— Где мы? — прошептал Седрик, его голос прозвучал оглушительно громко в этой гробовой тиши.
Гарри только напряжённо покачал головой, безмолвно призывая к молчанию, глаза метались по темным очертаниям могил, по силуэтам ясеней, чьи голые ветви скреблись друг о друга с тихими, скрипучими стонами. Это был уже не лабиринт Хогвартса. Это было нечто древнее, заброшенное и несущее в себе зловещее, тягучее предчувствие. Он почувствовал, как шрам на лбу вспыхнул резкой, острой болью — не яростной, как раньше, а пронизывающей, точечной, словно кто-то приложил к его коже острие ледяной иглы. Предупреждение. Ловушка.
— Кубок… — глухо начал он, но не успел даже подумать о продолжении.
Из-за высокого и светлого мраморного обелиска, украшенного потрескавшимся черепом какого-то крылатого, вышла фигура. Невысокая, сгорбленная, одетая в лохмотья, которые сливались с тенями. В одной руке она что-то сжимала. Что-то, напоминавшее корягу или…
— Кто там? — чуть визгливо крикнул Седрик, нервно выставляя палочку перед собой, в его голосе больше не зазвучали ноты капитана команды по квиддичу. — Покажись!
Мрачная фигура сделала еще один шаг вперед, и лунный свет упал на незнакомое Диггори лицо. Бледное, сильно влажное от пота, с крошечными, мерзкими, бегающими глазами-бусинками, которые сверкали странным, лихорадочным блеском. Гарри замер. Он знал это лицо. Он видел его изничтожающим последний шанс на абсолютное, желанное оправдание Сириуса Блэка в преступлении, которого тот не совершал. Но вживую — пойманное, жалкое, дрожащее — оно выглядело одновременно и отвратительнее, и жальче.
— Питер Петтигрю, — выдохнул Гарри. Ненависть, старая и острая, подступила к горлу. Предатель. Убийца его родителей. Крыса.
Петтигрю, которого все звали Хвостом, дёрнул головой, его тонкие жидкие волосы прилипли ко лбу. В его сухой, морщинистой руке была палочка, чуть кривая, с едва ли заметным наклоном кончика направо. И целился он ею не в Гарри.
— Стой! — взревел Седрик, делая шаг вперед, чтобы встать между Гарри и неизвестной угрозой. Его движения были четкими, отработанными на дуэльном факультативе, но всё равно несколько несмелыми. Он собирался обезоружить, оглушить, что угодно.
Но не успел даже поднять палочку для заклинания.
— Авада Кедавра!
Голос Петтигрю был не криком, а сдавленным, хриплым шёпотом, полным ужаса и отчаяния. Но сила заклинания от этого не уменьшилась. Его страх не поборол намерение.
Ярко-зеленый луч вырвался из кончика его палочки. Он был не таким ослепительным, как в воспоминаниях Гарри о том роковом октябрьском вечере, не таким всепоглощающим. Он был более… покладистым. Точно направленным. Молниеносным.
Седрик, казалось, на миг застыл. Его тело, полное жизни, силы, молодости, приняло весь удар на себя. Зеленый свет не обжег, не оставил следа. Он просто поразил. В считанные секунды растëкся по венам.
Глаза Седрика — карие, теплые, всегда чуть смеющиеся — на мгновение расширились. Не от ужаса. От абсолютного, всепоглощающего изумления и животного, но древнего страха перед смертью. В них промелькнула тень вопроса, детского непонимания: «Почему?». Потом этот свет, внутренний свет беззаботной личности, который Гарри всегда бессознательно в нем чувствовал, погас. Не потух, а именно погас — резко, окончательно, как лопнувшая лампочка.
Он не крикнул. Не успел. Лишь короткий, прерывистый выдох, больше похожий на легкий стон, вырвался из его полуоткрытых губ.
Его тело, лишённое воли, управления, жизни, обмякло. Рухнуло, как деревянная кукла, у которой внезапно перерезали все нитки. Колени подогнулись, туловище наклонилось вперёд. Он упал на сырую землю лицом, с глухим, мокрым звуком. Голова, повернутая набок, с размаху ударилась о выступающий из земли гранитный обломок старого надгробия. Раздался приглушенный, костяной хруст.
На секунду воцарилась тишина. Даже ветер в ветвях ясеней замер, будто затаив дыхание.
Потом Гарри увидел кровь. Темная, почти чёрная в лунном свете, она медленно, неохотно выползла из-под головы Седрика, пропитала светлые волосы у виска и растеклась по серому мшистому камню. Она не била фонтаном, не хлестала — она сочилась, как из протекающего сосуда. Жизнь, уходящая в холодную землю.
Гарри не закричал. Что-то внутри него сжалось в тугой, ледяной узел. Все чувства — ужас, гнев, скорбь — были отодвинуты, заморожены этим внезапным, хирургически точным ударом. Мозг, отточенный годами опасностей и неожиданностей, перешёл в режим холодной аналитики. Седрик мёртв. Его убили на его глазах. Теперь он здесь один. С Питером Петтигрю. И этот кубок — порт-ключ. Ловушка.
Цель — он.
Времени для скорби не было. Оно закончилось в тот миг, когда зеленый свет коснулся груди Седрика.
— Хвост! — рявкнул Гарри, и его голос, низкий, хриплый, не звучал как голос шестнадцатилетнего парня. В нем была сталь. — Подойди ко мне, трус!
Но Петтигрю не смотрел на него. Он смотрел на тело Седрика, и его собственное лицо было искажено гримасой не скорби, а досадливого раздражения, как у человека, которому пришлось раздавить надоедливое насекомое в неподходящий момент. Он нервно переступил с ноги на ногу, его взгляд метнулся куда-то в темноту, за могилы.
— Хозяин… — забормотал он. — Я… он был лишний… Мы ждали только Поттера…
Из темноты, откуда-то слева, вместе с шелестом листвы донëсся голос. Слабый, хриплый, едва различимый, но от него по спине Гарри пробежали нервные мурашки, а волосы на руках встали дыбом. В нём не было ничего человеческого. Это был хруст сухих листьев под ногами, скрип ржавых петель, ядовитое шипение.
— Свяжи его, идиот! Не время для разговоров! Делай, что велено!
Петтигрю вздрогнул, как от удара. Он судорожно кивнул в сторону темноты и резко взмахнул палочкой в сторону Поттера.
— Инкарцерус!
Толстые, тугие верёвки, словно живые змеи, вырвались из кончика палочки и обвили Гарри с ног до головы, прижав его руки к бокам, сдавив грудь. Он не сопротивлялся. Сопротивляться сейчас было бессмысленно. Он позволил верёвкам оттащить его к высокому, узкому мемориальному камню в центре небольшой площади. Камень был старым, покрытым мхом и выщербленным временем. Петтигрю заставил веревки обвить его, привязав Гарри к холодной породе так крепко, что оставшийся воздух вырвался из лёгких с хрипом. Он стоял, не в силах пошевелиться, наблюдая.
Его глаза скользили по кладбищу. Заросшие тропинки. Чёрные силуэты деревьев. Могилы, могилы, могилы. И неподалеку, прямо перед ним, в небольшой ложбинке, стоял огромный чан. Котел, под которым трещали горящие доски. Он был из тёмного, почти чёрного металла, на его боках проступали стершиеся от времени узоры. От него исходил слабый, неприятный запах — гнилой, горьковатый. Рядом с котлом на земле лежал свёрток, туго перевязанный чем-то, что в темноте казалось чёрными одеяниями. Свёрток был размером с крупную собаку, но он… двигался. Едва заметно, судорожно.
Гарри понял. Холод внутри него сгустился, превратившись в тяжелый свинцовый шар в животе. Это был Он. То, что осталось от лорда Волдеморта. Свёрток. Существо.
Нечто.
Петтигрю, повизгивая и бормоча что-то себе под нос, подбежал к котлу. Он вытащил из складок своей драной мантии что-то длинное и блестящее. Нож. Старый, но отточенный клинок, рукоять которого была украшена тёмным, запëкшимся орнаментом. Он посмотрел на клинок, потом на свою левую руку, и по его лицу пробежала судорога животного страха.
— Хозяин… — снова запищал он, глядя в темноту.
— Делай, я вознагражу тебя, мой верный слуга, — прошипел голос, и в этом шипении была такая концентрированная злоба, что Петтигрю аж подпрыгнул.
Он зажмурился. Потом открыл глаза. В них было тупое, рабское решение. Он положил свою правую руку на плоский камень рядом с котлом. Левую, с зажатым в ней ножом, поднял высоко над головой. Лунный свет блеснул на лезвии.
— Плоть слуги… — прошептал он, и голос его дрожал. — …отданная добровольно…
Он не медлил больше. Со всей силы, с каким-то отчаянным хрипом, он опустил клинок.
Удар был точным. Острый металл вошел не в запястье, а чуть выше, в самое начало ладони. Раздался не столько глухой удар, сколько странный, влажный хруст — кость, хрящи, сухожилия. Петтигрю вскрикнул — громко, удивленно. Нож застрял. Он рванул его на себя.
И его кисть, с растопыренными пальцами, отделилась от руки.
Она упала на камень с мягким, ужасающим шлепком. Пальцы еще несколько секунд судорожно шевелились, как у раздавленного насекомого. Из культи, оставшейся на руке Петтигрю, хлынула кровь. Тёмная, почти черная в этом свете, она хлестнула струёй, забрызгала край котла, камень, одежду самого волшебника. Петтигрю закатил глаза, его лицо побелело, как мел. Он тяжело дышал, сквозь стиснутые зубы вырывалось сопение. Но он не упал. Он стоял, сжимая окровавленный обрубок левой рукой, из которой тоже сочилась кровь сквозь пальцы. Он шатался. Капли падали с отрубленной конечности на землю, оставляя тёмные, блестящие пятна. А отрубленная кисть тонула в омерзительном вареве.
— Кровь… — захрипел он, обращаясь к котлу, как актер, забывающий слова на сцене. — Кровь врага… отобранная насильно…
Он повернулся и, шатаясь, словно пьяный, пошёл к Гарри. Его глаза были стеклянными, пот заливал бледное лицо, смешиваясь с брызгами крови. От него пахло страхом, болью и медью.
— Не смей, — тихо сказал Гарри. Он не кричал. Он смотрел прямо в бегающие глазки Петтигрю. — Ты кончишь хуже всех.
Петтигрю фыркнул, истерическая усмешка искривила его рот.
— Он… он вернется… — прошептал Хвост. — И я буду награждён… Он наградит…
Он схватил привязанную руку Гарри грубо, с силой отчаяния. Холодное, липкое от крови прикосновение заставило Гарри содрогнуться. Нож, все еще окровавленный, блеснул снова. Петтигрю, не глядя, ткнул им в ладонь Гарри.
Боль была острой, жгучей. Лезвие вошло глубоко, до чего-то твердого — возможно, до кости. Гарри стиснул зубы, не издав ни звука. Он видел, как лезвие повернулось, рванулось, расширяя рану. Тёплая кровь тут же хлынула ему на пальцы, заструилась по запястью.
Петтигрю, тяжело дыша, потянул его руку к котлу. Он был слаб от потери крови, но адреналин и страх перед тем шипящим голосом придавали ему силы. Он поднял окровавленную руку Гарри над чёрным будто бездонным котлом.
Кровь капала. Не струилась, а именно капала — тяжёлыми, алыми кристаллами, которые исчезали в черноте с тихим шипением, как капли воды на раскаленной сковороде. Каждая капля отдавалась в висках Гарри глухим ударом. Его кровь. Кровь его отца. Кровь его матери. Теперь она будет частью этого… этого мерзкого действа.
Петтигрю бросил его руку, и Гарри с трудом удержался от стона. Боль пульсировала в ладони, горячая и живая. Он прижал раненую руку к веревкам, пытаясь хоть как-то заткнуть ее, зная, что это бесполезно.
— Теперь… теперь… — бормотал Петтигрю, возвращаясь к камню, на котором раньше лежала его отрубленная кисть. Он пошарил одной рукой за большим надгробием и вытащил оттуда небольшую сумку. Дрожащими пальцами он раскрыл ее и начал выкладывать предметы на камень рядом с котлом.
Гарри, сглатывая подступающую горечь и сжимая ладонь до боли, всматривался в котёл, как в зияющую пасть судьбы.
Первое, что бросилось в глаза, — диадема. Она была тонкой работы, словно выточенная из лунного света: бледный металл переливался серебристым холодом, а тёмно‑синие сапфиры на её ободе мерцали, как далекие звёзды. Предмет выглядел не просто старинным, а наполненным прошлым — дорогим и опасно желанным.
Затем Гарри смог разглядеть медальон — тяжёлый, на толстом звене цепи. Золото казалось плотным и тёплым на оттенок, но в центре горделиво извивалась буква «S», выложенная из зелёных изумрудов, похожая на змеиную спираль. От него исходило ощущение холодного презрения, будто он принадлежал кому‑то, кто привык повелевать.
Последним возник кубок. Не триумфальный трофей, но утончённый сосуд: тёмное отполированное серебро, филигранная гравировка, размер и форма — для тех, кто ценит мелочи и манеры. Он казался предметом закрытых приёмов и шёпота в залах.
Капли крови с культи Петтигрю падали на драгоценности, оставляя мрачные пятна, которые уродовали их красоту и превращали их в улики злодеяний.
Хвост схватил диадему; в его взгляде на мгновение промелькнули жадность и сожаление — нормальная человеческая слабость перед красотой. Но минутный порыв быстро угас: он метнул диадему в котёл. За ней последовали медальон и кубок — каждый удар сопровождался глухим, металлическим стуком, словно тщеславие и память падали в кипящую бездну.
Петтигрю поднял длинную деревянную ложку и, удерживая равновесие с трудом, стал помешивать. Котёл зашипел, забулькал, и из него повалил густой, резкий дым, тяжёлыми клубами тянувшийся вверх. Воздух наполнился удушливым запахом: смесь гари, разлагающейся плоти, горьких трав и приторно‑сладких нот, которые щипали горло и вызывали тошноту.
Стемнело ещё глубже, и пришёл вдруг ледяной холод — не просто прохлада, а настоящий мороз, как будто с северных пустошей. Иней покрыл траву и надгробья, присыпал волосы Гарри; его дыхание проявлялось белыми облаками, а боль в руке притупилась и онемела, как будто сама стужа въелась в плоть.
— Скорее… — прошипел голос из свёртка. Он звучал ближе, настойчивее. — Скорее, Хвост!
Петтигрю, весь дрожащий, бледный как смерть, с окровавленным рукавом, кивнул.
— Готово, мой Повелитель, всё готово…
Он подошёл к чёрному свёртку. Его движения были почтительно-ужасающими. Он бережно, как хрустальную вазу, поднял его. Свёрток слабо шевельнулся у него на руках.
Гарри увидел, как из складок ткани на мгновение показалось нечто… похожее на сморщенную, безволосую детскую головку, но с глазами — глазами, которые были лишь двумя кроваво-красными щелочками, полными нечеловеческой ненависти и боли.
— Остановись! — крикнул Гарри. Он дёрнулся, почувствовав, как верёвки впиваются в тело. Голос его звучал громко, властно, заглушая шипение котла. — Петтигрю! Он убьёт тебя, как убил всех! Он не твой Лорд! Он…
Но Петтигрю не слушал. Страх перед существом в свёртке был сильнее любых доводов рассудка. Он поднëс свёрток к краю котла, клубящемуся ядовитым дымом.
— Всё готово, мой Лорд… — бездумно пробормотал он и разжал руки.
Чёрный свёрток неизящно упал вниз и исчез в черноте и дыму.
Наступила тишина. Шипение прекратилось. Бульканье замерло. Даже ветер, казалось, затаился. Петтигрю отпрыгнул назад и шлепнулся за невысокое надгробие, сжавшись в комок, прикрывая голову одной рукой.
Гарри, затаив дыхание, смотрел на котел.
Дым стал гуще, белее. Он клубился, образуя странные, зловещие формы. Потом, с оглушительным, сухим взрывом, который не издал звука, но от которого содрогнулась земля под ногами, дым рассеялся.
Словно пелена спала с глаз.
В котле что-то было.
Из темного отверстия медленно, плавно поднялась рука. Бледная, не просто белая, а мëртвенно-бледная, как у трупа, пролежавшего в земле неделю. Сквозь тонкую, почти прозрачную кожу проступали синие, извилистые вены. Длинные пальцы с острыми, явно нестриженными ногтями вцепились в черный обод котла. Пальцы сжались, сухожилия напряглись, как тетивы.
Рука потянула.
И из котла поднялся человек.
Он вышел медленно, будто пробуждаясь от долгого сна. Сначала появилась вторая рука, потом голова, плечи, торс. Он встал в котле во весь рост, обнаженный, и спокойно, без тени смущения, перешагнул через его край, ступив на сырую, холодную землю.
Гарри замер, впиваясь в него глазами.
Это был Том Реддл. Тот самый, которого он видел в Дневнике. Красивый, гипнотически притягательный Том Реддл. Но старше. Гораздо старше. Не шестнадцатилетний юноша, а мужчина на пике сил, лет тридцати пяти. Черты лица стали острее, жестче, в них исчезла последняя тень юношеской неуверенности, осталась лишь ледяная, выверенная гармония. Высокий лоб, прямой нос, тёмные вьющиеся волосы. Но…
Но это был не совсем человек.
Кожа, хоть и безупречно гладкая, местами, на скулах, на ключицах, отливала странным, перламутрово-зеленоватым блеском, словно была покрыта тончайшей, почти невидимой чешуёй. А глаза… глаза были не тёмными, карими, как у Реддла из Дневника. Они были красными. Не просто красными — а алыми, как два куска раскаленного угля, с вертикальными, как у змеи, зрачками, которые сузились в темноте, уловив лунный свет и отражение в широких зрачках Гарри.
Он был высок, строен, мускулатура под бледной кожей была рельефной, но без излишеств — тело оружия, инструмента. Он потянулся, разминая шею, и Гарри услышал тихий хруст позвонков.
Петтигрю, заприметив движение, выполз из-за своего укрытия. Он подполз на коленях, его окровавленная культя была прижата к груди. Лицо его сияло смесью ужаса, боли и истерического восторга.
— Повелитель… — захрипел он. — Повелитель… Вы вернулись…
Он протянул своему господину сложенные черные мантии, которые подготовил заранее.
Том Реддл — нет, Волдеморт — взглянул на него. В этом алом взгляде не было ни капли благодарности. Было холодное, безразличное презрение, как к полезному, но отвратительному инструменту, который выполнил свою функцию и теперь лишь пачкает вид. Он молча взял мантии. Одним плавным, привычным движением накинул их на себя. Тёмная ткань скрыла его обнаженное тело, придав фигуре еще более зловещий и величественный вид. Он застегнул высокий ворот, скрыв шею.
И только тогда он повернул голову. Его красные глаза нашли Гарри, привязанного к камню.
Он улыбнулся. Это была не безумная, не истерическая улыбка. Это была холодная, рассчëтливая, почти интеллектуальная усмешка. Уголки губ приподнялись, обнажив идеально ровные, белые зубы. В этой улыбке не было радости. Было удовлетворение. Любопытство. И бесконечное, леденящее душу превосходство.
Он сделал несколько шагов по мокрой траве, бесшумных, как шаги призрака. Остановился в нескольких футах от Гарри. Изучал его. Взгляд скользнул по его лицу, задержался на шраме, на глазах, на раненой, все еще сочащейся кровью руке.
Воздух вокруг них казался густым, насыщенным магией и смертью. Запах крови, дыма и ледяного мороза смешался в одну удушливую смесь.
Волдеморт наклонил голову набок, словно рассматривая редкий, интересный экспонат.
— Ну, здравствуй, Гарри Поттер, — произнёс он. Голос его был низким, бархатистым, без тени того хрипа, что был у свёртка. В нём звучала уверенность, сила и странная, гипнотическая мелодичность.
Гарри посмотрел в эти красные, змеиные глаза. Страх был. Холодный, живой ком в животе. Но было и что-то еще. Гнев. Вызов. И странное, почти неприличное любопытство. Он видел его призраком, тенью, воспоминанием. А теперь Он стоял перед ним. Плоть и кровь. Или то, что их имитировало.
Он выдохнул струйку пара в холодный воздух. Уголок его рта дрогнул. Криво, без тени веселья. Это была гримаса принятия. Принятия боя. Принятия своей судьбы.
— Давно не виделись, Том, — тихо, но отчётливо произнёс Гарри Поттер.
В красных глазах Волдеморта промелькнула искорка чего-то — не гнева, а скорее… интереса. Глубокого, живого интереса.
***
Воздух вытолкнул из дезориентации с грубой силой, которая показалась Гарри даже большей, чем при аппарации. Он не парил, а нëсся к земле, тяжело, неуклюже, не находя времени на группировку. Поверхность — не холодная, сырая почва кладбища, а твердые, отполированные десятками тысяч ботинок каменные плиты — встретила его с чрезмерной жестокостью и прямотой. Колени и ладони, уже, казалось бы, зажившие, отозвались новой, острой болью. Кубок вырвался из его дрожащих грязных пальцев и с оглушительным, пронзительным лязгом покатился по полу, описывая широкую дугу.
Гарри лежал, захлебываясь воздухом, который здесь отдавал не гнилью и стужей, а пылью, воском и волнением толпы. Он слышал крики. Нескончаемый, нарастающий гул, который тупым клинком ковырялся в барабанных перепонках так сильно, что раскалывалась голова.
Он поднял голову, и наступила долгожданная тишина.
Огромный зал с трибунами. Не тот, где они обедали, а спортивная арена, обставленная для Турнира Трех Волшебников. Высокие каменные стены уходили в полумрак, где под потолком мерцали магические огненные всполохи, имитирующие звездное небо. Со всех сторон, ярус за ярусом, на него смотрели люди. Сотни лиц. Раскрытые от восторга рты, замершие в середине крика. Размахивающие флажками руки, застывшие в воздухе. Все цвета мантий — алые и золотые гриффиндорцы, по морскому синие когтевранцы, желтые и бордовые пуффендуйцы, изумрудные и серебряные слизеринцы. Их праздничное возбуждение наткнулось на нечто, что их мозги отказывались обрабатывать.
Гарри откашлялся, пытаясь встать. Его правая рука, окровавленная, непроизвольно сжала что-то жесткое, холодное. Ткань мантии. Он повернул голову.
Седрик лежал рядом с ним. Не так, как на кладбище — лицом вниз, бесформенной кучей. Нет. Он лежал на спине, будто уснул. Гарри все еще держал его за мантию, когда схватил призванный Акцио Кубок. И теперь он не отпускал. Не мог. Пальцы свело необъяснимой судорогой.
Он видел его лицо.
Седрик Диггори был мёртв. Совершенно, необратимо, окончательно мёртв. И смерть, совсем свежая, еще не успевшая остудить тело до температуры окружающего камня, уже наложила на него свою проклятую печать.
Кожа, обычно смуглая и румяная от активной спортивной и социальной жизни, стала восковой, серовато-бледной, особенно заметной вокруг губ и на веках. Черты, всегда такие открытые и доброжелательные, застыли в выражении не столько ужаса, сколько глубочайшего, разочарованного недоумения. Рот был полуоткрыт, как будто он хотел что-то спросить в последнюю секунду, но сама судьба этого не позволила. Ресницы, темные и длинные, лежали неподвижными паутинами на щеках. Но самым страшным были глаза. Широко раскрытые. Карие радужки, некогда полные тепла и огня, потускнели, помутнели, словно покрылись тонкой матовой пленкой. В них не отражался мерцающий свет зала, не было в них ни мысли, ни смысла — только пустота, плоская и безграничная — два куска полированного янтаря, за которыми ничего нет.
Следом Гарри увидел голову. Правый висок. Там, где голова с омерзительным хрустом ударилась о гранит на кладбище, темнело пятно. Не просто синяк. Это было вдавление, открытая рана с рваными краями. Из неё по-своему узорчатыми, почти чёрными ручейками ещё вытекала кровь. Она сбегала по виску, окрашивала светлые волосы у самого корня, образовав жесткую, склеенную массу. Несколько капель дошли до скулы и засохли там, как странные, трагические слезы из биологической смолы. На самой ране, среди пшеничных прядей, торчал крошечный осколок чего-то белого. Осколок черепа? Осколок камня? Гарри почувствовал, как его желудок начал судорожно сжиматься.