29 (1/2)
— Повтори это ещё раз, и я выбью тебе зубы, — злостно шипит Минхо, выглядывая, словно хищник, из-за Томаса.
— Что именно тебе повторить? Что это всё твоя вина, или что ты зря стараешься удержать его у себя, словно пса? — отвечает Ньют, довольно усмехнувшись. Он просто ехидно улыбается, наблюдая за яркой реакцией Минхо. И Ньют даже не старается разрушить барьер между ними, которым сейчас является Томас.
— Полегче с выражениями, Томас вообще-то здесь, — ровным голосом проговаривает азиат, тяжело выдохнув. Он вздыхает, и Уилсон замечает, как его глаза начинают блестеть от злости, а волосы встают дыбом. Ньют вскидывает брови вверх, смотря на Минхо в упор, на что тот лишь щурится, задавая немой вопрос.
— Я знаю, что он здесь, — пожимает плечами Ньют, — Так, может, он ответит? — парень, словно в оцепенении, переводит взгляд на Томаса. — Томас, ответишь?
Эдисон напрягает руки, ещё сильнее давя на грудь обоих парней; скрипит зубами, раздувая ноздри. И, набрав воздуха в лёгкие, стреляет глазами сначала Минхо, затем Ньюта.
— Сколько можно?! — срывается на крик Эдисон так неожиданно, что и Ньют, и Минхо вздрагивают на месте, — Вам самим не надоело? Я думал, мы прошли это, Ньют, — поворачивается в сторону блондина, бросая на него разочарованно-раздражённый взгляд, — А ты, — поворачивает голову к Минхо, — Больше не смей нападать на него. Я устал от вашей вечной ругани, устал, что всё это проходит через меня! — с этими словами он опускает руки, сжав их в кулаки. Томас чувствует, как ногти впиваются в кожу внутренней стороны ладоней. Больно. Но это помогает отрезветь. Парень делает шаг назад, отстраняясь от обоих, — Никакой я вам не пёс. Я не вещь, не игрушка! Я не буду бегать от одних рук к другим, так почему вы спорите? Раз вы такого мнения обо мне, то вы не нужны мне, оба! — последние слова срываются с его уст сами, с хрипотой, с диким отчаянием. И, видимо, Томас сам такого не ожидал, поэтому на мгновение он замирает и, быстро моргая, переводит взгляд с Минхо на Ньюта, словно ожидает их реакции.
— Тогда прекрати это, — сердитым голосом отвечает Ньют, нарушая тишину, — Прекрати делать так, чтобы всё это проходило через тебя, — на выдохе произносит последние слова, смотря на Томаса в упор.
Эдисон открывает рот, чтобы что-то ответить, но у него получается лишь закусить губу. Он пытается задушить слёзы, что рвутся наружу, цепляются за кончики тёмных ресниц. Он ловит на себе встревоженный взгляд Минхо.
Томас облизывает губы, опуская взгляд, и Минхо уже с горечью наблюдает за тем, как слёзы крупными каплями стекают по его бледным, впалым щекам, цепляясь за подбородок; как Эдисон дрожащей рукой смахивает их с лица, хлопая мокрыми ресницами.
Брюнет в последний раз бросает разочарованный взгляд на Ньюта и уходит, направляясь в сторону своей палаты. Уилсон тихо вздыхает, потерев у виска, и с силой закрывает глаза, когда слышит в конце коридора звонкий, словно колокол, всхлип.
***
Потребовалось ровно пятнадцать минут, чтобы заставить Томаса пустить Ньюта к себе в палату. И все эти пятнадцать минут Ньют просто стоял за дверью, как идиот, и ждал не пойми чего. Но, как оказалось, ждал не зря.
Блондин тихо заходит в палату и уже на входе спотыкается через серую кофту, комом лежащую на полу. Он тихо ругается, стараясь скрыть своё раздражение. Ему хватает того, что Томас злится на него, и такая мелочь точно может вывести его любимого Томми из себя.
Словно пороховая бочка.
Его Томми словно пороховая бочка.
Ньют продвигается дальше по палате, стараясь не наткнуться на очередную разбросанную вещь или книгу. Переводит взгляд вперёд и видит Томаса, который сидит на кровати, отвернувшись от входа к окну. Сидит он со сгорбленной спиной, что непривычно для него — обычно Томас держит осанку ровной.
Ньют краем глаза замечает грязную чашку из-под утреннего чёрного кофе, что стоит на тумбочке, и книгу, несколько страниц которой заломлены внутрь. Ньюта могло бы коробить с такого зрелища, ибо жестокое обращение с книгами не вызывает ничего больше, кроме ряда возмущений, но сейчас его напрягает скорее не книга, лежащая вверх тормашками, отчего невозможно разобрать название, а не до конца смахнутый со стола порошок, который, кстати, остался и на ножке стола.
Уилсон тяжело вздыхает, прикрыв глаза — делает вид, что ничего не заметил —, а поэтому идёт в сторону кровати.
— Томми, ты злишься? — спрашивает парень, пытаясь сделать это как можно осторожнее, но получается, как обычно, грубее и безразличнее, чем планировалось.
— Обижен ли я? — дрожащий голос, наполненный обидой и презрением вбивает кол в Ньюта: блондин резко выпрямляет спину, нахмурившись. Томас медленно разворачивается к собеседнику, застыв в усмешке. Его глаза карамельного цвета темнеют, а синяки под ними читаются ещё отчётливее обычного. Он открывает рот, и сухие губы трескаются в некоторых местах, — Нет. Я не обижен. Ничего такого. Всё отлично, — на выдохе проговаривает брюнет, машинально слизывая выступившие капли крови на губах.
Ньют лишь вздыхает, начиная мять в руках простынь грязно-белого цвета, и смотрит куда-то вниз.
— Я понял тебя, — вяло протягивает блондин, склонив голову набок. Он молчит, не зная, что ещё сказать. Очередное «прости»? Заезженно. Да как-то и не хочется. Нет, Ньют не хотел ранить Томаса, но внутри что-то протестующе кричит, что всё правильно, что он прав. Что так и должно быть.
Его взгляд невольно падает на тумбочку, и он глазами очерчивает место, где, вероятнее всего, недавно ровным столбом лежал дорожкой ЛСД, МДПВ, а что ещё хуже — кокаин (надежда, что это лишь экстази, всё ещё теплится в сознании). И как бы Уилсон не старался закрыть на это глаза в буквальном смысле, мозг отказывается воспринимать это как что-то, что не так важно или не имеет значения. Ньют поднимает глаза, смотря на Томаса исподлобья.
— Ладно, ты злишься, я понял. Прости, Томми, — последние слова произносит как можно тише и искреннее.
Томас продолжает сидеть, не пошевелив ни мускулом. Руки всё также лежат на коленях, взгляд направлен куда-то вперёд. И даже не на стену, не в окно, а будто сквозь. Ньют подаётся вперёд, чтобы заглянуть за спину Томаса, в надежде увидеть его лицо, но Эдисон продолжает упорно смотреть в сторону, выпрямив спину, и старается не замечать блондина.
— Не будь букой, Томми, — проговаривает Ньют настолько тепло и остро, что Томас, кажется, перестал дышать.
Его плечи дрогнули, когда он почувствовал лёгкое прикосновение тонких пальцев к пояснице; он закрывает глаза, закусив губу, когда Ньют, проникнув руками под тонкую футболку, очерчивает его каждый выпирающий позвонок. Эдисон подаётся назад и вздрагивает, когда холодная рука медленно тянется от поясницы к бёдрам. Он чувствует, как жар распространяется по всему телу; как от вспыхнувшего возбуждения кровь приливает к вискам.
Ньют наклоняется вперёд, и ему приходится встать на колени, чтобы дотянуться до Томаса. Он нависает над ним, обнимая со спины, и утыкается носом в шею, слыша, как тот тяжело дышит.
И прерывистое, взволнованное дыхание успокаивает гораздо эффектнее, чем бегущий по венам наркотик. Его дыхание не успокаивает, оно одурманивает. Это когда думаешь, что насытился, но потом осознаёшь, что хочешь ещё, и ещё, пока не утонешь полностью.
Это называют зависимостью от человека?
Эдисон поворачивает голову назад и слабо морщит нос, когда кости неприятно хрустят. Он льнёт к блондину всё сильнее — явно тянется за поцелуем —, однако Ньют перехватывает момент, жадно впиваясь губами в его шею. Томасу приходится наклонить голову набок и упереться руками в простыни, чтобы не рухнуть, потому что туловище его уже не держит.
— Ты перестанешь злиться на меня? — шепчет Ньют в ухо брюнету, сильнее прижимая его к себе, ухватив за бёдра.
Тёплое дыхание, обжигающее шею и ухо, заставляет Томаса в очередной раз невольно вздрогнуть и отпрянуть от Ньюта. Он отстраняется, но ловит губами поцелуй блондина, заваливаясь на бок.
Привкус металла отчётливо ощущается на языке, и это будоражит Ньюта ещё сильнее. Он улыбается Эдисону в губы, накрывая его своим телом.
— Это ты сейчас делаешь, чтобы я простил тебя или…? — томно протягивает Томас, растягивая слова, словно они тягучая патока. В ответ на свой вопрос он получает кривую ухмылку и нежный, но раскалённый, словно свинец, поцелуй в ключицу. Брюнет чувствует, как пульс учащается вдвое, и сердце готово выпрыгнуть из груди, проломив плоть.
Ньют скользит губами по шее Томаса, поднимаясь всё выше, и когда он касается ими мочки уха, слегка прикусив её, Эдисон вжимается в кровать, вцепившись пальцами в поясницу блондина.
Сейчас от Ньюта пахнет всё тем же лимоном, корицей, и желанием. Этим чёртовым желанием, что сжимает сердце Томаса, не давая вздохнуть полной грудью. Он не хотел нырять в этот омут с головой, потому что боится, что просто не сможет удержаться на плаву. Потому что не верит себе. Всё, что Томас делает, что хочет сделать, всегда оборачивается против него. Не так сказанное слово, шаг, сделанный не туда, брошенный взгляд не напрямую, а в косую.
Но сейчас Эдисон понимает, он чувствует, как пальцами застревает в паутине; он путается в тине, которая тянет вниз, в дымчатое облако под названием «Ньют». И Томас точно не захочет возвращаться из призрачной страны в мир грязный, тяжёлый и такой ощутимый. Когда проблемы садятся тебе на плечи. Когда станция «чувства» сменятся станицей «боль».
Томас давно хочет перестать смотреть на боль и отдаться чувствам облаку.
Странно сравнивать Ньюта с невесомым облаком.
Смешно ставить Минхо в один ряд со словом «боль».
— Ты такого мнения обо мне, Томми? Я могу и обидеться, — голос Ньюта вытаскивает Томаса из удушающих мыслей, — И вообще, нам на ужин пора, а то пизды дадут, — блондин приподнимается с Томаса, уперев руки в кровать, и, тихо вздохнув, садится на него.
— А нахер нам эта столовая? — спрашивает Томас, надув губы. Он приподнимается на локтях и, подавшись вперёд, оказывается прямиком около лица блондина, — Не уходи, — тихо шепчет Эдисон, обжигая губы Ньюта своим дыханием.
— А я никуда от тебя и не ухожу, — усмехается Уилсон, забираясь руками под футболку Томаса. Он хватает брюнета за талию и прижимает к себе, заставляя того подняться и сесть. Эдисон кривит лицо то ли от нежелания перемещаться вообще, то ли от неприятного ощущения в спине. Ньют цокает, наигранно закатив глаза. — Ты что, старый дед?
— Смешно, — недовольно фыркает Томас, скользя ладонями от талии к бёдрам блондина.
Ньют подаётся вперёд, и Эдисон целует его в мягкие губы, медленно скользя своими по подбородку, направляясь к шее. Уилсон откидывает голову назад и кусает губы, когда Томас впивается зубами в его шею, облизывая и покусывая кожу, оставляя на ней кровоподтёки. Ньют, прикрыв дрожащие от удовольствия веки, запускает пальцы в тёмные волосы, слабо оттягивая их назад — вероятно, боится сделать Томасу больно —, но Эдисон, словно в протест беспокойству Ньюта, подаётся вперёд и заставляет его оттягивать волосы сильнее, чтобы он не рухнул с кровати. А Ньют и не противится, начиная оттягивать волосы брюнета медленнее, но сильнее.
Томас, в ответ на действие Ньюта, издаёт тихий рык, спускаясь руками к его ягодицам, чем заставляет Уилсона издать короткий, но грубый стон. И это заводит сильнее, чем стояк, что сейчас упирается Томасу в живот. Он прижимает парня к себе всё сильнее и начинает медленно водить пальцами по внутренней стороне бедра, поднимаясь всё выше, отчего у Ньюта спирает дыхание, а ноги сводит судорогой.
Перерывы на поесть всегда были в списке ненавистных вещей обоих, так зачем же этот список нарушать?
Эдисон падает спиной на постель, утягивая Ньюта за собой. И сейчас они будто вне пространства и времени; они не в этой палате, что раньше напоминала лишь о рассекающем кожу лезвии, о невыплаканных раннее слезах. Они не в этом насквозь прогнившем месте, где не против умереть любой. Сейчас они гораздо выше небес.
Ни Ньют, Ни Томас никогда не смогут вспомнить, в какой именно момент страсть начала вспыхивать из ниоткуда; когда захотелось утонуть полностью в человеке, когда захотелось полностью забрать его себе. И эти мгновения всегда такие мимолётные, но живые и настоящие.
Возможно, благодаря им они оба всё ещё живы. Они оба всё ещё дышат, вдыхая родной, привычный запах друг друга; ловя привычные, долгие поцелуи сухими губами.
И, возможно, они понимают, что скоро будут ловить губами лишь раскалённый воздух и горькие слёзы, что крупными каплями будут душить обоих.
Но пока они живы, им дозволено дышать.
***
Невольно сводит скулы, и сердце стучит в такт бьющим по стенкам мозга мыслям, когда есть возможность увидеть его, но нет возможности прикоснуться к нему. Конечно, можно сделать так, что всё изменится, но слишком велик страх облажаться, снова.
Минхо всегда устраивали рисковые идеи, да сама мысль о том, что будет как-то непривычно и возбуждающе всегда кажется ему настолько сладкой и запредельной, что вот он уже готов бежать, спотыкаясь через собственные ноги. Потому что Минхо не привык сидеть сложа руки; потому что просто невыносимо смотреть на то, как берег, за который он ухватился, чтобы не утонуть, в поле зрения теперь не на расстоянии вытянутой руки. Он всё дальше.
Но просто подойти, извиниться, струсив заглянуть в серо-зелёные глаза, оттеняющие всю ту грусть и боль, что причинил ты сам — не лучшая идея. Залог успеха — сбросить всё на плечи судьбе и унестись в неизведанный мир под названием «нет проблем».
Но это Галли. Его Галли. И Минхо не уверен, что готов променять его на мир «без проблем». Без него этот мир закроется навсегда.
И поэтому, вопреки своему страху и удушающей гордости, Минхо слабо, неуверенно окликает блондина, когда тот направляется в сторону своего корпуса. Скорее всего, ходил на приём к психотерапевту. Снова.
И в ответ на практически безжизненный голос азиата, Галли разворачивается настолько быстро и тревожно, что чуть сам себя с ног не сшибает. Лицо его пестрит всеми оттенками фиолетового и жёлтого, а под глазами залегли мешки пуще прежнего. И красный след на ладони явный признак того, что губа ещё кровоточит.
— Минхо, — облегчённо произносит Колдфилд, слабо улыбнувшись разбитыми губами. — Ты живой?
— Чего? — только и удаётся выдать Минхо в ответ, распахнув глаза.
Галли разворачивается и идёт в сторону азиата, спрятав руки в карманы. И Минхо готов поклясться, что он скорее прыгнет в море с акулами, чем увидит напротив себя это изувеченное, замученное лицо, что так полюбилось за всё то время, что он пробыл здесь.