II. (альтернатива, NC-17) (2/2)

— Дальше, — прохрипел он, притягивая его голову ниже, к сжавшемуся от страха и предвкушения анусу. Он готовился к этому. Он, черт возьми, был готов ко всему, что серафим ему предложит, так он думал.

Размер, который он увидел вблизи, заставил его внутренне содрогнуться. Толстый, с проминентными<span class="footnote" id="fn_40987755_0"></span> жилами, а у основания тот самый, еще не набухший чужеродный узел; точно адский приросток, созданный не для человеческого тела.

— Готовь меня, — приказал Эбардо.

Бериал, на миг замерший, переспросил тихо: «Подготовить к проникновению?»

В ответ Эбардо лишь глухо тыкнул его в затылок и снова его тело атаковала та же чуждая нежность. Горячий, плоский язык лизнул кольцо мышц, заставив Эбардо вздрогнуть. Потом он надавил, нежно, но неумолимо проникая внутрь. Это было не похоже ни на что; ощущение было одновременно постыдным, невероятно интимным и пугающе эффективным. Язык работал, как живой инструмент для растяжки, скользя и вибрируя, размягчая и открывая.

Затем пришли пальцы. Бериал смазал их чем-то прохладным и маслянистым, и понять, откуда он взял эту субстанцию Эбардо не мог; магия? секретция его же тела?. Пальцы были длинными, изящными и невероятно аккуратными. Он вводил их по одной, с бесконечным, почти научным терпением, вращая, нащупывая внутренние сопротивления и мягко устраняя их; каждое движение было выверено, чтобы не причинить боли, только постепенно нарастающее давление и странное, глубокое чувство наполнения. Эбардо лежал, зажмурившись, сосредоточившись на дыхании, на ощущении контроля, который ускользал вместе с каждым сантиметром, отданным под эту методичную подготовку и редкими ощущениями касаний губ к лодыжке.

И когда, наконец, наступил момент, и толстая головка уперлась в растянутое входное кольцо, Эбардо лишь кивнул, не открывая глаз.

Первый раунд стал для него шоком. Бериал вошел медленно, с тем же леденящим терпением, которое окутывало его постоянно и ощущение было всесокрушающим. Это было не просто проникновение, а присвоение пространства внутри него; каждый толчок был глубоким, мерным, неумолимым и очевидно сосредоточенным на удовольствии самого мироходца. Серафим не издавал звуков, лишь его дыхание, ровное и горячее, обжигало шею Эбардо. Он держал его за бедра, контролируя каждый миллиметр движения. Эбардо, привыкший к быстрым, доминирующим актам, оказался в ловушке бесконечного, методичного темпа; он пытался торопить, двигаться навстречу, но сильные руки мгновенно возвращали его в нужное положение. Это было изматывающее, почти медитативное испытание, где боль от растяжения постепенно переплавлялась в густое, вымученное подобие удовольствия, озвучиваемое его сдавленными стонами. Через час с лишним Бериал кончил с тихим, сдержанным выдохом, и Эбардо, почувствовав внутри себя пульсирующий разряд тепла, шумно выдохнул.

Он думал, что все кончено. Но серафим не вынул член. Он остался внутри, тяжелый и твердый, будто и не было кульминации. Через несколько минут он снова начал двигаться и Эбардо понял, что повторится то же, что было в прошлый раз. Серафим выжмет из него всё, что может, чтобы эффективно утолить его жажду.

В его возобновленных движениях появилась та самая, едва уловимая настойчивость; ритм стал чуть быстрее, толчки — чуть глубже, захватывающими что-то внутри, от чего по спине Эбардо пробегали судорожные разряды. Его собственное тело, измученное и перегруженное ощущениями, начало отзываться диким, непрошенным откликом. Руки Бериала крепче держали его, пальцы впивались в кожу на бедрах, не оставляя синяков, но утверждая контроль. Он даже наклонился ниже, и его горячее дыхание смешалось с хриплыми стонами Эбардо. Он не спрашивал больше, он действовал: методично, неотвратимо, с пугающей выносливостью, загоняя мироходца в угол собственной физиологии.

Третий раунд стер границы между болью, унижением и запредельным наслаждением. В какой-то момент, когда Эбардо уже почти отключился, Бериал крепко обхватил его за талию и перевернул на живот, а затем, без лишних усилий, поставил на колени и локти. Новая поза была еще более уязвимой и глубокой, серафим вошел снова, и теперь каждое движение, на пару с губами у середины его спины, достигало таких точек, что у Эбардо темнело в глазах. Он больше не стонал — он хрипел, уткнувшись лицом в простыни, каждый толчок сотрясал его до костей. И тогда, в конце этого марафона, он почувствовал это; узел у основания члена Бериала, до этого лишь ощущавшийся плотным утолщением, вдруг разбух, увеличился в размерах, став почти шарообразным и невероятно твердым. В тот миг, когда серафим вошел в него последним, самым глубоким толчком, узел застрял снаружи, а затем с силой прорвался внутрь, насильно растягивая уже предельно открытые мышцы.

Эбардо взвыл, срывая голос. Это было одновременно невыносимо и по-звериному удовлетворительно — чувство полного, абсолютного заполнения, пограничного с разрывом, но исключая его. Бериал замер, его тело напряглось в последней, мощной судороге, и затем началась разрядка, пока узел, распухший внутри, эффективно запирал все это внутри.

Эбардо, казалось, не мог удивиться больше, но вместо того чтобы выйти, рискуя причинить травму разбухшим узлом, Бериал остался внутри. Он медленно, с невероятной осторожностью, опустился сверху, принимая вес на свои локти, едва касаясь животом влажной от пота спины Эбардо, но не вынимая член. Он оставался там, сцепленный с телом мироходца этим болезненным, интимным замком, пока его дыхание постепенно выравнивалось.

— Нельзя выходить сейчас, — тихо прошептал он прямо в ухо Эбардо, и в его голосе впервые прозвучала не логика, а нечто вроде… заботы о целостности. — Порвешься.

И так они пролежали, пока измученное сознание Эбардо не отключилось, утянув его в черную, беспробудную яму. Он спал, будучи все еще пронзенным и наполненным серафимом, как сосуд своей же будущей власти.

Его разбудило движение. Через несколько часов Бериал, почувствовав, что узел достаточно уменьшился, осторожно, с той же хирургической точностью, извлек себя. Эбардо простонал, ощутив странную пустоту и жгучую болезненность. Но на этом не закончилось, потому что серафим не ушел. Он поднял Эбардо на руках — легко, как барышню — и отнес в ванную комнату. Там, в теплой воде, он вымыл его; нежно, тщательно, с тем же тихим усердием, с каким чистил перья или хвост. Его большие, сильные руки смывали пот, сперму, следы борьбы Эбардо самим с собой. Он промыл его внутри с помощью мягкой спринцовки с теплой водой, удаляя застоявшуюся жидкость, и Эбардо, полубессознательный, позволил ему это сделать, поражаясь этой чудовищной, безличной заботе. Затем Бериал вытер его насухо мягчайшим полотенцем, нанес на воспаленную кожу что-то прохладное и успокаивающее, опять этот таинственный, возникающий из ниоткуда бальзам, и уложил обратно в постель на свежее белье.

— Восстановление важно для твоего тела, — произнес Бериал, поправляя одеяло. Его голос был ровным, но в действиях была завершенность ритуала.

И вот тогда, лежа в чистоте и сравнительном комфорте, сквозь туман боли и истощения, Эбардо ощутил это. Сдвиг. Не в серафиме, поскольку тот внешне оставался таким же непроницаемым. Сдвиг был в процессе и поведении. Он не просто позволил войти в себя, он прошел через это и выжал пользу, потому что в ответ получил не просто удовлетворение потребности, а нечто большее — комплексный, пугающе тотальный уход. В логике Бериала это, возможно, было лишь поддержанием работоспособности инструмента, но для Эбардо, чей мир строился на торговле и захвате, это выглядело как инвестиция. Серафим вложил в него не только свою плоть и семя, но и время, внимание, заботу о последствиях. А раз вложил — значит, начал ценить. Значит, связь, пусть извращенная и односторонняя, установилась. И теперь, имея эту связь, эту открытую рану-вход, можно было начинать действовать. Не силой, а медленной, коварной перестройкой самого смысла этих действий. Чтобы в следующий раз «забота» стала не следствием, а целью. Чтобы желание Эбардо стало не «потребностью», которую нужно удовлетворить, а командой, которой нужно следовать.

Он закрыл глаза, чувствуя, как по всему телу растекается глубокая, ноющая боль и остаточное тепло. Это была не победа. Это было завоевание плацдарма<span class="footnote" id="fn_40987755_1"></span>, самого опасного и интимного из всех возможных. Серафим, все еще верящий, что он лишь обслуживает потребность, не смог остановиться. Он захотел — понять, разобрать и изучить до молекул.

А это, как прекрасно знал Эбардо, и было самой сладкой, самой надежной формой обладания.