II. (альтернатива, NC-17) (1/2)
Эбардо начал с малого, с самого простого яда, которым всегда травил себя и других: с внимания. Ложного, выверенного и сожительского. Он стал чаще задерживать взгляд на Бериале, не изучающий, а как бы рассеянный, будто случайно отмечая его присутствие. Подбрасывал в обезличенные разговоры, если молчание серафима и его редкие реплики можно было так назвать, имитацию заботы: «Не переусердствуй с уборкой», «Ты сегодня что-то бледный». Он знал, что бледность эта лишь игра света на безупречной коже, а уставать серафим не мог в принципе. Это было напускное дружелюбие, первый и едва заметный слой изоляции на лезвие его истинных намерений. Он создавал шаблон, подготавливал ритуал нормальности.
Долго играть в бескорыстного сожителя Эбардо не умел. Его натура требовала привычных выходов, привычных способов утвердить власть и получить удовольствие. Скука осела в особняке тягучей, удушающей плёнкой. Он скучал по своим развлечениям; по азарту разрушения, завуалированного под созидание. В других мирах у него были целые галереи трофеев — не артефактов, а судеб. Сотни семей, разваленные его волей. Его излюбленный паттерн был отточен до автоматизма: найти, обольстить, проникнуть в самую сердцевину жизни, оставить в ней свой отравленный след в виде ребёнка со своими каштановыми волосами и зелёными, слишком хитрыми глазами, а затем раствориться, оставив за собой рушащийся мир и горькое семя своей наследственности. Секс был для него не страстью, а инструментом, актом колонизации, удовлетворения собственной потребности и подтверждением превосходства. И сейчас его тело, привыкшее к регулярным, бездумным победам, тосковало именно по этому.
Бериал, конечно, не был девушкой. Он не был даже «меньше», его нельзя было назвать хрупким или бездумным. Он был выше, массивнее и несокрушимее, но для Эбардо это не было препятствием — лишь интересным вызовом. Сама идея подчинить себе в этом акте такое существо, заставить его забыть о своей вечности в животном порыве, казалась ему головокружительным триумфом, первым реальным шагом к «перестройке».
Когда он предложил, то сделал это с напускной небрежностью, за которой скрывался холодный расчёт. Он был уверен в исходе, потому что Бериал, чья логика вращалась вокруг удовлетворения потребностей и поддержания «гармонии», пусть и в его, извращённом понимании, после недолгого, безмолвного раздумья согласился. С тем же спокойствием, с каким брался за приготовление ужина или прополку сада. Да, эта потребность биологическая. Да, её игнорирование создаёт дисбаланс и возможно ущерб в существе с именем «Эбардо». Значит, её нужно удовлетворить. Сам серафим не выказывал ни желания, ни отвращения, лишь пустую готовность к выполнению задачи.
Именно эта уверенность и разбилась вдребезги в тот миг, когда после нескольких поцелуев, на которые Бериал отозвался с механической точностью, будто пробуя свой протокол на практике, Эбардо ощутил, как мир переворачивается. Не метафорически, а физически; его собственное движение вперёд было парировано, его вес стал незначительным, и следующее, что он осознал, — это его собственная спина, вжатая в матрас, и тень, нависшая над ним. Бериал, расправившись во весь свой исполинский рост, удерживал его одной рукой под поясницу, и в его синих глазах не было ни страсти, ни гнева. Была лишь та же бесстрастная ясность, с которой он разделывал кабанов.
Так Эбардо с жестокой наглядностью узнал, что серафим, столетиями наблюдавшй за человечеством, вынес из этого наблюдения очень конкретные, буквальные представления о физическом доминировании. Тот, кто больше, сильнее и массивнее, тот должен быть сверху. Это был не акт агрессии, а воплощение незыблемого природного закона в его понимании. И следующим открытием стала обязательная, почти ритуальная «забота о партнёре». Для Бериала это не было связано с наслаждением, это был следующий пункт алгоритма: обеспечить эффективное достижение цели, удовлетворение потребности с минимальным дискомфортом для участвующей стороны.
Эбардо, лихорадочно пытаясь перегруппироваться и осмыслить катастрофу своего положения, остановил его уже в разгаре. Он замер, когда чувственный, нечеловечески точный и горячий язык серафима коснулся его там, где было нужно, минуя все ненужные ласки, будто выполнял точечную хирургическую операцию. Даже этот акт подчинения был выверенным и безэмоциональным.
И даже когда Эбардо, с ужасом окинув взглядом обнажённое тело Бериала и увидев член, в основном напоминающий человеческий, но с утолщением-узлом у самого основания, деталь, от которой по спине пробежал ледяной холодок первобытного страха, наотрез отказался от проникновения, серафим не выразил ни разочарования, ни облегчения. Он просто перешёл к следующему доступному методу.
Его рот был не просто умелым — он был сверхъестественно эффективным. В нём не было страсти, лишь безжалостная, методичная компетентность; он работал с телом Эбардо, как с сложным механизмом, который нужно довести до пиковой производительности.
Оргазм, когда он наступил, был взрывом, а после пошло выжимание. Бериал не остановился на кульминации, а продолжил, вытягивая из него каждую судорогу, каждую каплю, до полного, опустошающего истощения, пока само удовольствие не превратилось в болезненное, унизительное извержение, а сверху вместо звуков от нужного удовольствия не послышался скулеж. Но цель была достигнута, а потребность удовлетворена; оптимально и полностью.
Затем серафим просто поднялся. Без слова утер рот тыльной стороной ладони и вышел из комнаты, после чего вскоре из глубины особняка донёсся знакомый, едва уловимый звук, шуршание метлы. Он вернулся к домашним делам, будто только что выполнил одну из пунктов ежедневного расписания: «полить розы, вытереть пыль, удовлетворить сексуальную потребность того, за кем наблюдает и с кем живет».
А Эбардо остался лежать на спине. Мокрый от пота, с раздвинутыми в неестественной, уязвимой позе ногами. Член, высосанный до онемения, болезненно пульсировал. И была еще одна деталь, Эбардо даже не заметил, как серафим это сделал; его кишечник оказался пуст еще до начала всего этого, на моменте с тем, как они поднимались на верх по лестнице, идя к спальне. Задний проход, тщательно вылизанный в рамках «заботы», горел странным, чуждым огнём. Он лежал и смотрел в резной потолок, чувствуя себя не завоевателем, а территорией. Не охотником, а добычей, с которой просто очень аккуратно, очень эффективно обошлись. Это был не триумф, это было сокрушительное поражение, замаскированное под физиологическое удовлетворение. И в этой тишине, под далекий звук метлы, его жажда власти над серафимом вспыхнула с новой, яростной, обожжённой стыдом силой.
Со временем холодный ум Эбардо, отфильтровав унижение, начал работать с новыми данными. Он справился. Не смирился, а переработал происшедшее в тактическую информацию. Язык серафима был горячим, почти обжигающим, а его тело под безупречной кожей было красивым, скульптурным и функциональным, как оружие или архитектурное сооружение. А тот член, не до конца человеческий, с зачатком узла… Мысль, от которой он прежде отмахивался, теперь завладела им.
Все нечеловеческие части Бериала были его уязвимостью. Значит, и этот не до конца сформировавшийся признак не был случайностью. Он что-то означал. Возможно, потенциал. Может, серафим может хотеть, просто сейчас не хочет. А если это так…
«Узлом… черт. Животное.», — выругался Эбардо про себя, потирая лицо ладонями, как бы стирая следы внутреннего сопротивления. Логика вела его к единственному, омерзительно-желанному выводу. Если он хочет приручить, перестроить и поставить у себя на службе саму суть небесного существа, тогда ему придется поступиться собой самым буквальным и унизительным образом. Сдаться, чтобы победить. Принять, чтобы обладать. Потому что что-бы что-то преднадлежало тебе, оно должно сначала захотеть тебя иметь.
Он думал об этом неделями. Наблюдал за Бериалом, вымеряя каждый его жест, ища хоть намек на ту самую «пустоту от вечности», которую можно было бы заполнить. В конечном итоге он согласился. Не с серафимом, а с самим собой, со своей собственной ненасытной жаждой, которая оказалась сильнее гордыни.
Тот вечер начался с атаки. Эбардо, отбросив все свои уловки и напускную легкость, просто затянул серафима в жесткий, требовательный поцелуй, схватив его за основание рогов. Холодное, ребристое и неожиданно живое на ощупь. Он притянул его голову ниже, вкладывая в поцелуй всю свою волю, весь приказ. И Бериал… поддался. Не с желанием, а с тем же принятием необходимости. Если Эбардо этого хочет, значит, существует потребность. Его логика была непоколебима и удобна.
Эбардо же выстроил план в голове с хладнокровной ясностью: он выжмет все ласки сам, подчинит серафима в этом ритуале, а затем… затем позволит тому последнее. Позволит войти. Примет в себя этот проклятый узел, его сперму, саму его суть, хоть от мыслей и кривился рот. Потому что так он откроет доступ ко всему. Это будет не акт подчинения, а интимное вторжение и главное — колонизация изнутри.
Он оттолкнул удивленного серафима в сторону спальни и удивление было, пожалуй, первым настоящим выражением за все время их знакомства, мимолетной трещиной в бесстрастии. Войдя в комнату, Эбардо лег на кровать и раздвинул ноги. Действие было вызывающим, но больше вызовом самому себе и ему. В процессе поцелуев, грубых и целенаправленных, он скинул с себя одежду, затем с Бериала. Потом, снова ухватившись за рога, он притянул его голову к своему возбужденному члену; рога стали его рычагами управления и серафим не сопротивлялся. Он позволил направлять себя, и его горячий, невероятно длинный и гибкий язык обхватил Эбардо с такой идеальной, чудовищной точностью, что у того перехватило дыхание.
Процесс был сюрреалистичным. Это не было страстью, это была высшая форма услуги, доведенная до абсурда. Язык Бериала, точно живое существо, был жарким, влажным и неумолимым. Он не просто облизывал, он исследовал, стимулировал каждую микроскопическую зону, выверял давление и частоту с бесстрастной эффективностью машины для удовольствия, он заглатывал его глубоко, до самого основания, и пульсация горла была идеально синхронизирована. Эбардо, стиснув зубы, контролировал темп, дергая за рога, то прижимая сильнее, то оттягивая. Он получал власть в каждой тяге, в каждом подавленном стоне, вырывавшемся у него самого. Когда яйца болезненно поджались, сигнализируя о неотвратимой разрядке, Эбардо резко, почти с жестокостью, оттянул серафима за рога прочь.