ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. I. Планы и известия (2/2)

– Сходи лучше нам за кофе. Татьяна покажет.

Лесли было спокойно всякий раз, когда он высыпался после сеанса в своей постели, несмотря на то, что день уже клонился к вечеру, и солнце, на исходе своих сил, бросало на нестройные, разлапистые ветви сосен и ароматных пихт эквилибристику мягкого и плотного вечернего света. Косые тени, чертя замысловатые линии, распластались по газону, в них запутывался и барахтался аромат пионов. Сложно было доверять кому-либо с человеческими чертами, просто хотелось изо дня в день смотреть на эту непреходящесть, повторяемость, одновременно тяготясь ею. Лесли опустил ноги на ковер: мягко. И почему он в палате один? Такая важная птица? У хлопковых со шрамами соседей было, конечно, максимум по три кровати, все ходили строем, иногда с сопровождением, но обычно сами по себе. Одно из правил больницы заключалось в том, чтобы избегать кучности, броуновского движения и столпотворений, давать пациентам больше простора – но это ли является причиной его уединенного положения? Обычно эта мысль приходила к нему во время прогулки. Территория больницы была, конечно, замкнутой высоким забором, но пациенты, читая потрепанные книги, играя в надоевшие шашки, раскладывая незамысловатые пасьянсы, разгадывая кроссворды и прихлебывая кофе из пластиковых стаканчиков, знали, что за ней большой, недружелюбный и даже враждебный мир, заполоненный толпами, толпами, толпами. Только здесь им помогут, позаботятся о их поврежденном рассудке, здесь их обитель земная, здесь их Обетованная земля; здесь расколотое склеивают, здесь пластиково складывается мозаика их жизни белым холодом сознания по затянувшемуся шву повседневной суеты. Клиника не зря носит свое название: свет маяка, притягивающий запоздалые, едва ли не осевшие на мель корабли. Хорошо, что хоть не те, которые в Средневековье называли «кораблями дураков».

Среди пациентов были как взрослые, так и молодежь, возраст народонаселения варьировался от восемнадцати до семидесяти лет; были и дородные лысеющие мужчины с брюшком, навязчивыми идеями и бессонницей, когда-то носившие фраки и вхожие в театральные сообщества, и молоденькие звонкие леди с депрессиями, фобиями и эмоциональными расстройствами, протестно слушающие плеер и по-детски покачивающие балетными ножками; были невротичные клерки и свихнувшиеся от переутомления студенты, среди которых частенько попадались разномастные шизофреники; музыканты, художники, офисные работники с манией преследования и шизоаффективными расстройствами, отягощенные и не отягощенные генетически (но больше, конечно, те, кому болезнь передалась по наследству), депрессивные домохозяйки, усыпанные порезами от кухонных ножей, молодые люди и девушки с биполярным аффектом или наркоманы, совершившие мелкие преступления, но направленные на лечение в «Маяк» как в самую что ни на есть гуманную клинику для того, чтобы «подумать над своим поведением и поработать над ошибками», конфликтные скандалисты и убийственные тихони с расстройствами личности, и кряжистые старики с деменцией. Лесли не считал, сколько было народу, но вечером в сад обычно выходило больше половины. Специализации у клиники не было, отделения были смешанными, внештатные ситуации редкими, а дисциплина железной. Викториано лично распорядился, чтобы пациенты (те, кто мог и желал читать) развивались в области медицины и знакомились с трудами Эмиля Крепелина и Ойгена Блейлера, и, хотя и не выносил Фройда, занял его трудами целую полку: в конце концов, тоже история.

Хозяин клиники любил книги, поэтому библиотека «Маяка» была очень большой и разноплановой, на зависть конкурентам, а пациентам – на развлечение. Основная масса литературы (как медицинской, так и художественной и даже философской) была на английском языке, но попадались книги на немецком, французском, итальянском, и даже на некоторых славянских языках. Сухощавые и толстые, с закладками и без, исписанные карандашом и совершенно новые, только из магазина. Сам Викториано знал английский, немецкий, французский и итальянский еще в бытность молодым врачом в ординатуре, но больше изучать языки не хотел. Он был англоговорящим, итальянского происхождения (о чем свидетельствовала фамилия, идущая от Витторио или Викторио), с иудейским именем и арийской внешностью, которая в различные моменты жизни казалась ему то притягательной для других, то нет; голову пересекал гигантский шрам от ожога, на почти ровные две половины разрезающий высокий лоб. Лесли же был щуплым голубоглазым альбиносом; родителей своих он хорошо помнил, помнил, что его били по голове, запирали в чулане и морили голодом.

Парень решился на то, чтобы выйти на улицу, соскочил с кровати, надел тапочки, ватой облепившие тотчас же его ноги, пересек коридор, в конце которого его поймала Джилл, спросив, куда он торопится. Лесли ответил, что хочет в сад, и девушка позволила туда пойти. В холле он наткнулся на Марша, стоящего у кофейного автомата, отскочил, побежал к выходу, чтобы переодеть обувь. Грегори с интересом наблюдал за ним.

– А что это за забавный парнишка-альбинос лет двадцати мне встретился внизу, в холле? Чем болеет? Чуть не врезался в меня, я аж икнул – спросил Грегори у Викториано, когда поднялся к нему в кабинет.

– Это один из самых сложных пациентов в моей практике. Лесли Уизерс, кататоник, часто ведущий себя как гебефреник (я такого сочетания в жизни не видел). Я лично взял на себя ответственность за его лечение, – ответил психиатр, отхлебнув кофе.

– А сколько у тебя сейчас «личных» пациентов?

– Трое, но он – уникальный экземпляр. Отец похож на социопата, стигматизирует своего сына и страдает полной махровостью в плане психологии, и уж тем более психиатрии, хладнокровен и жесток. Лесли видит очень необычные галлюцинации, но мало рассказывает мне. Он вообще мне не доверяет. Я могу достучаться до него только через его рисунки. Мне кажется, что он во время своих приступов призывает кого-то из потустороннего мира. Он кричит, что хочет домой, туда, откуда не возвращаются. Ты знаешь, – деловито и слегка напыщенно продолжал Рубен, – Что в эту мистику я не верю. Я – человек науки. Но иногда создается странное ощущение, что он и правда видит то, что его преследует. И мне, мне становится не по себе. И именно поэтому я хочу подключить его к исследованию.

– В качестве медиума? – усмехнулся Марш.

– В качестве проводника, – ответил его собеседник.

– Проводника? Что ты имеешь в виду? – удивился гость.

– У меня есть предположение, что Уизерс может показать мне больше, чем я надеюсь увидеть.

– Ты говоришь загадками! Ты хочешь… Использовать его в качестве подопытного кролика? А это не навредит ему? Ты уверен, что тебе разрешат тестировать все на собственных пациентах? Лично я – нет. Тебе ведь позвонят из совета? И что ты надеешься услышать?

– Слишком много вопросов, Марш, держи язык за зубами. Я знаю, чего я хочу добиться: он совершенно точно будет участвовать в моем эксперименте по объединению сознаний в огромный и насыщенный воспоминаниями мир. Он станет его венцом. Его способности нетривиальны, редкое богатство образов, тонкое чувство… Произведение искусства, не разгаданное мною до сих пор. А ты знаешь, как я отношусь к загадкам, – подытожил Рубен, поставив стаканчик с темной жидкостью на стол, отвернувшись от собеседника и подойдя к окну. Марш было замешкался и засуетился, но увидел, как его университетский друг распахнул окно, и в задымленную комнату хлынула вечерняя прохлада.

– А ты опять куришь, весь кабинет прокурил, – сменил тему Грегори, шутливо-недовольно помахивая рукой возле носа. – Слушай, могу я пообщаться с ним? Ты меня заинтриговал. Я же тоже веду практику, мне как специалисту интересно.

– Иди, он сейчас на улице. Совладаешь с ним? Уверен, он тебе и слова не скажет, – хмыкнул Рубен, поправляя портьеру.

– У меня своя метода, Викториано. Поладим.

Лесли сидел на скамейке возле пышного пионового куста. Неподалеку играли в шашки два престарелых английских джентльмена в одинаковом хлопковом одеянии, изредка перебрасываясь бранью. На подоконнике первого этажа сидела остроносая веснушчатая Аманда с плеером в ушах, пышная копна черных волос ее едва развевалась на слабом ветру. Женщины неподалеку обсуждали обед. Надрывалась птица, предвещая долгий вечер поздней весны. Лесли держал в руках книгу сказок, открытую на сорок восьмой странице. «Гензель и Гретель» – красовались извилистые буквы, выведенные на манер средневекового германского готического шрифта. Парень любил это место: уединенное, скрытое от любопытных. Грегори Марш едва слышно приблизился к нему, дружелюбно заглянул ему за плечо. Лесли дернулся, захлопнул книгу и удивленно воззрился на мужчину.

– Привет любителям литературы! Что читаешь?

– Сэр, кто вы?

– Меня зовут мистер Марш, но ты можешь называть меня просто Грегори. Я проезжал мимо, остановился недалеко: больно живописные здесь места! Я люблю рыбачить, и местное озеро как нельзя лучше для этого подходит! А ты любишь рыбачить?

– Вы доктор, да? – Лесли едва ощутимо напрягся.

– И ничего-то от тебя не скрыть! Ты прав, я – доктор, но пообщаться хочу совсем не по этой причине. – Грегори подсел к Уизерсу, искренне улыбнулся ему. Тот не сдвинулся с места, только сильнее сжал книгу в пальцах и избегал смотреть на неожиданного собеседника. Птица умолкла. – Ты знаешь, я очень любил в детстве эту сказку. Двое детей бесстрашно бредут по лесу в дом коварной старой колдуньи, оставляя след из хлебных крошек… Ты только начал читать?

– Я уже ее читал, сейчас читаю снова. Сэр, могу я задать вам вопрос?

– Конечно, можешь! Я весь твой на полчаса, – радушно пробасил психиатр.

– Почему людям бывает стыдно?

– Вопрос интересный, – с позой и интонацией хорошего рассказчика начал Марш. – Люди, бывает, ошибаются, делают то, о чем потом жалеют, или стыдятся своих секретов… Почему же ты не спросил своего доктора? Я уверен, он лучше тебе расскажет. Как его зовут? Могу я с ним поговорить?

– Нет! – ни с того ни с сего вскрикнул парень. – Я его не люблю. Он пугает меня, делает со мной какие-то странные вещи, от которых я сам не свой.

– И что же это за вещи? – с нескрываемым любопытством спросил Марш.

– Он хочет поговорить с тем, кто меня преследует. «Сознание прежде всего». Но тот, кто со мной, из другого мира, с ним не так надо разговаривать! Он злится, когда сэр Викториано пытается поговорить с ним! И обещает убить меня, если я расскажу! А еще я вижу... то, что будет потом... – на одном дыхании выпалил Лесли, тут же засмущавшись от своего пыла и сжав губы в полоску.

– Знаешь, а твой доктор – неплохой человек. Он не желает тебе зла. Каждый доктор дает клятву Гиппократу, которая знаешь, как звучит? «Не навреди», – мягким голосом продолжал мужчина. – Я более чем уверен, что этот, который из другого мира, всего-навсего трус, он боится, что ты станешь спокойнее и рассудительнее, и избавишься от него. Это он зависит от тебя, а не ты от него. Понимаешь?

Лесли рассматривал свои белые ботиночки со сколом на боку. Его всегда учили отвечать, когда спрашивает взрослый, но он чувствовал, что этот взрослый какой-то странный, не такой, как другие; он не заставлял парня отвечать, не нависал над ним, как отец, и не буровил хищным взглядом, как Викториано. Он был… добрый. Или казался таким.

– Сэр, а почему за мной ходит эта медсестра Джилл? Почему у меня «особый случай?» Я плохой?

– Я уверен, что ты хороший парнишка, просто ты болеешь. Вот у людей бывает насморк или расстройство желудка, но они от этого не становятся плохими, так? А быть не таким, как другие, довольно интересно. Вот я, я всегда был оболтусом (хотя вообще-то у меня красный диплом, я крайне удачлив, знаешь ли), завел жену и детей, играю в покер и бильярд, рыбачу, купил подержанный «форд», да таких, как я, тысячи тысяч, если не миллионы. И твой доктор не считает тебя плохим тоже, и никто не считает, ты боишься абсолютно зря, – Грегори почесал бороду, подумав, что ему стоит поговорить со своим университетским другом серьезно. – Ты ему очень важен, парень, запомни это. Он хочет тебе помочь.

Лесли ничего не ответил, начав еще пристальнее вглядываться в свои ботинки. Марш встал со скамьи, попрощался, и вернулся в кабинет главного врача. Птица снова начала петь, а Лесли с облегчением вздохнул. Грегори вошел в кабинет, когда Викториано потирал виски, сидя на кушетке.

– Я знаю, что ты нелюдим, бываешь редкостным занудой, у тебя тяжелый характер, но ты с ним и правда чересчур строг. – начал Марш. – Он тебе не доверяет потому, что ты избрал не тот подход. Тебе стоит побыть ему отцом и другом, говорить с ним на одном языке, а не повторять формулы из учебника. Не будь формалистом, ты же ученый!

– Обойдусь и без твоих советов, – огрызнулся Викториано.

– Дело твое, конечно, – усмехнулся гость. – Но тебе нужно его доверие, я знаю. Твой метод, конечно, славный, он работает, но будь человеком в первую очередь.

Они еще немного поболтали, вспомнили университетские годы, и гость собирался было отчалить, но тут загудел стационарный телефон.

– Алло, да, это главный врач «Маяка». Да-да, я готов услышать ваш вердикт. Что?! Да как вы… – Викториано в ярости бросил трубку, выругался.

– Что такое? Кто звонил? – забеспокоился Марш.

– Звонили из комиссии. Они отказали в выделении гранта.