ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. I. Планы и известия (1/2)

Настало время смелых мыслей.

Смелых поступков, смелых идей.

Стада в загоне, умение мыслить

Им не присуще — проклят их ген.

(Biopsyhoz — Кто, если не ты?)

Лампа в кабинете доктора Викториано то и дело подслеповато помаргивала своим бесчувственным глазом. Маленький Лесли молчал уже сорок минут, и это беспокоило. Парень вертел в пальцах свой исчерканный блокнот, перебирая его гусеничным шагом. Мягкие тапочки уютно обволакивали его босые ноги, полуоткушенный заусенец угрюмо блестел айсбергом в резях лабораторно-сухого света, взъерошенные светлые волосы падали на лоб.

–  А что ты скажешь о своем последнем рисунке? Кто изображен на нем? – слегка вздохнув, нарушил тишину доктор. Рука, подпирающая голову, затекла, пришлось вернуть ее в положение, которое она занимала сорока минутами ранее. За окном методично три раза прокричала ворона.

– Это… ворона. Я… видел ее, –  едва слышно ответил Лесли.

– А почему у нее такие длинные крылья? Она летит? – с интересом доктор Викториано приподнялся, пристальнее всматриваясь в лицо пациента.

– Она очень опасная, хищная. Я испугался, когда услышал ее. Больше ничего не хочу говорить. Я… пойду, можно? У нас обед скоро, – тут же нашелся парень, замялся и слегка подался в сторону двери.

– Хорошо. Давай так: через пару дней сестра Джилл назначит тебе дополнительное занятие со мной…

– Сэр, чем я опять провинился, сэр? – с мелкой дробью в голосе перебил Лесли, уже прямо взглянув ненавистному доктору в лицо. Он постоянно называл Рубена слегка вычурным двойным «сэр», последний никак не мог его отучить. Лесли рассказывал, что дома у него была единственная книга: «…кажется, там был какой-то король Артур, и там все звали друг друга “сэр”, и нисколько не стеснялись». Отец не давал ему других интересных книг, в шкафу его были романы, которые сын не понимал. – Я не хотел оказываться здесь! Вы знаете, что отец сдал меня сюда!

– Лесли, я все знаю. Твоя болезнь течет непредсказуемо, и ради твоей безопасности…

– Нет безопасности! – Лесли внезапно вспыхнул, уши его загорелись пламенем. Он никогда раньше не повышал голос на сэра Викториано. – Вы все только хотите меня воспитать! – последнее слово паренек едва выговорил, снизил громкость голоса на полтона, губа его дрогнула. Чаша Грааля чуть было не наполнилась капелькой слюны.

– Иди сюда.

Лесли боялся этой фразы более всего, и более всего ждал ее. Вот сэр Викториано снова тяжело вздыхает, приподнимается, странно и величественно смотрит, «включает гипноз» – так Лесли прозвал их сеансы. Лесли частенько пропадал в больничной библиотеке и читал медицинскую литературу – ту, что мог понять без головной боли. И там точно было такое слово.

– Подойди. Мне нужно тебя успокоить, – твердость в голосе Рубена оставалась, гранит сменился на рубин. Лесли подчинился, поднялся со своего кресла, словно притягиваемый волною скорбно качающегося маятника. Викториано в этот раз был насторожен более обычного: несносная Джилл уже должна быть за дверью. Она может все испортить. Рука доктора неспешно поправила воротничок хлопковой рубашки, разгладила складку на животе, два указательных пальца деловито прикоснулись к векам пациента и сомкнули, слегка надавив, передавая самый успокаивающий импульс, что был в его арсенале. Слегка обмякшее ватой тело, сжатое тонкокостное запястье, приоткрывшийся рот на облачном выдохе – и все закончилось. Лесли очнулся, приходя в себя пару секунд, – и тут же рванул из кабинета в накрахмаленные объятья медсестры, действительно ждавшей его у кабинета. Джилл по-голливудски улыбнулась доктору, едва уловимо подмигнула, и наигранно-учтиво затворила дверь.

А сестра опять пытается пофлиртовать. Как донести ей, что она такая же серая, как остальной младший персонал? Рубен откинулся в кресле, рука его взметнулась и тут же с шумом опустилась на гладкую поверхность. Несколько исписанных листков полетело на пол. Психиатр слегка поджал губы. А ведь взрослый человек, можно сказать, великовозрастное светило медицины! Полжизни за плечами, бардовый пиджак, статьи-регалии, ученая степень и… холостая жизнь! А ведь пора остепениться, завести семью, солидно зачать парочку спиногрызов, купить автомобиль – твердил ему гаденький голосок. Но Джилл толстая и некрасивая. И как-то совсем не маняще она фиксирует бинтами буйного Мейсона из десятой палаты.

Доктора занимала наука. Он зарабатывал большие деньги, стал «магнатом психиатрии» города Кримсон-сити, был вхож во многие международные научные сообщества, занимающиеся проблемами медицины, выступал с открытыми лекциями, вел, наконец, практику в «Маяке», владельцем которого он непосредственно и являлся. Но жаждал он изобретать, с самого раннего детства интересуясь внутренностью вещей, их устройством; он часто перекраивал свои игрушки, ломал и снова склеивал пластинки, зарисовывал неведомые устройства, пока старшая сестра в красном шелке и с игривой лентой в эбеновых волосах не унималась за роялем. Затем мальчик заинтересовался животной материей и стал препарировать земноводных, затем кого покрупней, и как можно более тщательно, несмотря на крики и сопротивление животных. Мальчик вырос в атмосфере возвышенного аристократизма и перчаточной чопорности; особняк его семьи был словно вырезан из старинного фильма: внутри была исполинская двухъярусная библиотека (отец его Эрнесто был доктором медицины, и ребенок читал именно те книги, которые ему посчастливится достать с полки, до которой он сумеет дотянуться), торжественный обеденный зал с камином и канделябрами, кухня, три спальни с пологами (спальня родителей с камином, комнаты Рубена и Лоры, находившиеся по соседству), гостиная с резной мебелью и портретами, зал для музицирования с роялем и отцовским сейфом, небольшой музей ценностей, ванные комнаты, швейная мастерская, комната прислуги, склад, а также кабинет Эрнесто. Родственники Рубена не имели понятия о его недетских увлечениях, но это сначала. Рубен при этом совершенно не испытывал ни угрызений совести, ни толики жалости к существам, с которыми обходился как хладнокровный хирург, и получал истинное удовольствие от зарисовок частей их тела. Он умел тщательно заметать следы, проводя опыты в просторном деревянном амбаре, но однажды выдал себя. Отец был зол. Семья Викториано владела многими акрами земли, имела прислугу и работников из числа крестьян, едва сводивших концы с концами.

Семья оставила ему огромные капиталы, он жил безбедно, ездил на «Мерседесе», но до сих пор любил прогуливаться пешком до клиники, и если ему была бы нужна машина – то только до городского выхолощенного стекла высоток. Благо клиника стояла в свежем пригороде, обнесенная частоколом хвойного леса, под сурдинку переговариваясь с малочисленными соседними поселениями, опрокидывая немые крики теннисными мячиками в прозрачную стену силового поля: его изобретение, «Призрак Обнимающей Воли». А он жил неподалеку в коттедже, буквально в восьми милях от своего рабочего стола. Мужчина снял прямоугольные очки, положил их на стол и сверкнул дорогой зажигалкой: никак не хотел отвыкать от привычки курить в кабинете, чего терпеть не могли его приближенные (при этом, разумеется, помалкивая: о властности «магната психиатрии» ходили легенды).

Лесли обедал, не желая знать, о чем сейчас думает его мучитель. Что-то в поведении доктора очень пугало, и страху нашлось название – величественность. Это был не человек, а, скорее, высшее существо, до которого дотронуться взглядом – значит обжечься. Все манипуляции психиатра в магическом сознании парня были ритуалами шамана, целителя или духовника. Отрывки из прочитанных в больничной библиотеке книг копошились веточками мицелия в голове, и Лесли более всего стеснялся признаться, что в действительности такими крохами смыслит. «Экстрапирамидная курабельная апраксия с антероградным патоморфозом паралогии», – здесь ничего! Но вообще это не так важно, важнее страх, который внушал этот взгляд: оценивающий, дурманящий и притягивающий, не терпящий сопротивления. В какой-то момент Лесли перестал удивляться тому, что не доверяет главврачу.

Лесли сначала не понимал, почему за его случай взялся именно главный врач: помимо Викториано, в клинике было двое званых и чинных университетских последователей доктора психиатрии, двенадцать штатных психиатров и четырнадцать медсестер, а санитаров и того больше. Почему бы не делегировать его кому-то еще? Товарищи по цеху однажды даже собрали консилиум в присутствии пациента («пациент должен знать обо всем, что для него хотят сделать врачи во имя общей цели»), где долго обсуждали «сложный случай мистера Уизерса», наперебой уговаривая Викториано «взяться ради бога лично», иначе «мы сами здесь чокнемся, а нам еще сдавать отчетности, которые вы затребовали не позже четверга». Лекарства не подходили, двигательное возбуждение почти не регулировалось, и парня сочли неизлечимым, но Викториано всегда говорил: к любому случаю всегда найдется ключ. И он нашелся. Только Рубену было под силу подобрать лекарства навсегда и отрегулировать нестабильное состояние и поведение пациента средствами «интуитивного сна» или гипносинтеза – нововведения прославленного медика, которому было посвящено уж никак не менее пятнадцати статей, написанных рукой автора этой методики. Статьи были объемными, их хорошо приняли в научном сообществе, шутка ли: Рубен был одним из тех студентов медицинского университета Кримсон-сити, которые получали президентские стипендии за свои исследования. Старательная учеба приносила свои плоды: клиника и клиницист, признание и народная молва, и, хоть клиника Рубена и не была самой крупной в штате и даже в городе, с ней считались, в нее поступали пациенты, пусть и не все желающие, но, по крайней мере, жалоб не поступало.

«Пациент Уизерс, Лесли поступил три года назад, двадцать девятого ноября две тысячи десятого года, пол мужской, возраст двадцать пять лет, в анамнезе галлюцинации, бред преследования и травмы головы. Крайне беспокоен, аутичен, страдает сенсорными перегрузками, с другими пациентами не контактирует, временами забивается в угол и громко кричит, покачивается, демонстрирует психомоторное возбуждение. Друзей нет, родители клинически не отягощены, но, по словам пациента, жестоко обращались с ним. Диагнозы – кататоническая шизофрения, задержка психического развития и недифференцированное расстройство аутистического спектра». Все эти строки Лесли знал наизусть; пациентам, несмотря на общую строгость правил, доверяли смотреть в собственные карты, перечитывать их, мол, повышается осознание собственного положения. «Сознание прежде всего», – висит над раздачей в обеденном зале. Это был бордового цвета плакат, больше похожий на растяжку. На столе, кроме, непосредственно, еды только металлическая ложка и белая кружевная салфетка. Холодные белые стены, холодные белые окна, холодные белые санитары. Почему этот цвет считается цветом чистоты? Осознанность тоже белая?

Лесли положил в рот последний кусочек, не почувствовав вкуса, вытер руки свернутым в рулон махровым полотенцем, пахнущим мятой (Викториано любил Японию), и вышел из-за стола. В столовой осталось человек пять, но цербера приставили только к нему: «особый случай». Джилл нетерпеливо ждала его, беспрестанно проверяя состояние своих ногтей или пялясь в окно на цветущий сад. Лесли тяготило такое повышенное внимание: больше всего ему хотелось вернуться в свою палату, спрятаться под одеяло и помирать со стыда. Об этом он доктору не говорил, сам не имея понятия о природе своего состояния. Стыд появлялся всякий раз после приема, будто происходит что-то неправильное, и поэтому не хотелось туда идти. Но цербер не дремлет, бескомпромиссно хватает за руку и ведет в комнату пыток. Вообще медсестер чуть ли не круглосуточно приставили к Мейсону, Яну Левандовскому и еще к каким-то из левого крыла, так что не он один, так?

Столовая была одна на оба крыла: правое и левое. Комната пыток находилась в самом сердце клиники, на втором этаже. Палата Лесли располагалась в правом крыле на третьем этаже, в конце коридора, на самом углу здания: с сотню китайских босых шажков от входа на этаж. Признак ли его «особенности» такое расположение, или просто совпадение – этого пациент не знал. Окна выходили на рощу, в палате он был один. Путь до палаты был устлан персидским ковром с причудливым рисунком, но остальные части коридора голые, подобия дверей колбовидными арками выпячивались из белых стен. Шумоизоляция была выполнена мастерски: почти никого не было слышно, а если приоткрыть широкое двустворчатое окно – в комнату навязчиво врывался поток уличных звуков и запахов. Пихта, сосна, опрыскиваемый газон, бархатные пионы, рододендроны, розы и астры в саду, тоненький звон силового поля под окнами (прыгать бесполезно), дразнящее посвистывание лесных пичуг, отдаленное постукивание дятла и слабый гул трассы, чистота и порядок. Был май и окно можно было распахнуть, не боясь продрогнуть. Лесли сделал это, и повалился на кровать, как мечтал, с головой завернувшись в свежее одеяло цвета первого снега, действительно пахнущее чем-то морозным, но все-таки достаточно теплое. Рай? Довольно неплохо, но это ощущение замкнутости, с которым Викториано не удалось полностью покончить благодаря видимой свободе, все равно висело в воздухе. Белый кирпич, теплый, как согретая солнцем голова, как осознанность, как белки глаз и едва кожно-шуршащий, если провести пальцем, пергамент руки альбиноса. Хотелось просто лежать и ни о чем не думать, смотреть в потолок, чем альбинос обычно и занимался между попытками что-то прочесть, хождением по клинике от туалета до палаты и во двор, и, разумеется, в кабинет своего доктора. Иногда казалось, что сэр Викториано может помочь, что он неплохой человек, но страх оставался, был иррационален, как сломанный каким-то стариком рододендрон.

Викториано налил себе виски на донышко. Зазвонил мобильник.

– Алло, Марш? Так? Через полчаса будешь? Да, я отправил последние данные. Думаю, сообщество оценит мой проект. А как же? Ты что, совсем сбрендил? Я не поеду! И не уговаривай: ты меня знаешь. Я работаю, и тебе бы не мешало! Ладно, жду. Достал из закромов «Джек Дэниелс», ты уж точно не откажешься.

Рубен положил трубку, встал, снял рубиновый пиджак, повесил его на кресло, добрался до кушетки и прилег. Визит университетского друга заставил его врасплох: Грегори Марш любил выпить, кутнуть, и постоянно зазывал его в рестораны знакомиться с женщинами. «Пора бы тебе обзавестись подружкой, старик!» – ехидничал он. – «А то я уже думаю, что ты... Ну, ты понял!» Рубен обычно пытался отвесить товарищу ментальный подзатыльник за такие подозрения, но тот ловко увиливал и продолжал хихикать и подтрунивать, что разрешалось во всей Вселенной только бывшему университетскому товарищу; в конце концов, нужно иногда быть немного проще. Марш будто прочитал его недавние мысли об одиночестве (вовсе не тяготящие, но немного напрягающие с социальной точки зрения) и намылился в гости, когда Рубену хотелось больше всего на свете полежать и подремать с сигаретой, как он любил после сеансов с пациентами. Подопечных у него было трое: Мейсон, Левандовский и Уизерс. Остальные были на попечении коллег. Мейсон страдал биполярным аффективным расстройством, Левандовский – параноидной шизофренией, а Уизерс был кататоником. Мейсону было тридцать шесть, Левандовскому – сорок пять, а Уизерсу двадцать пять. Последний был самым молодым его клиентом. И самым хлопотным.

Викториано, путем хитросплетений собственной мысли, выдумал свой метод работы с подсознанием – «интуитивный сон». Во время этой короткой процедуры выползали мириады, сонмы разноплановых калейдоскопичных образов и воспоминаний из подсознания, нервными импульсами расходились, как корневище, по телу, собирались воедино и превращались в сложную структуру сознания, располагающуюся в точке на затылке больного (как они сами описывали свои ощущения). Это был некий временной механизм, который в анахронистическом порядке вызывал воспоминания, а затем синтезировал их из подсознания в единое целое: прошлое приплюсовывалось к нарастающему, наслаивающемуся будущему в моменте настоящего. Касание запястья и подушечек пальцев – способ отправить конкретный импульс, выдох – облегчение состояния и возвращение в настоящий момент, миг сопротивления миру. Целостность, время и сознательность – залог успешного лечения, и всегда им был, на всем протяжении существования психиатрии. Разве что, время добавилось, но ведь именно время является организующим поток переживаний фактором, и именно континуальность времени, его способность к самовыстраиванию и саморегуляции были причинами включения аспекта в лечебную систему с теоретической стороны. Викториано затушил сигарету, тяжело вздохнул (заметив, что сегодня сделал это много раз: работа такая), и закрыл глаза, как вдруг, сквозь пелену дремоты, снова затрезвонил телефон.

– Марш, второй поворот направо после заправки!

Грегори Марш, полный лысоватый мужчина сорока шести лет, огладил бороду и ступил на порог «Маяка». На ресепшене стояла стройная леди в шапочке с убранными в хвост каштановми волосами, встречающая гостей; она объяснила мужчине куда идти, улыбнулась и пожелала хорошего дня. Главная медсестра? Но у нее же должен быть свой кабинет? Повесили дополнительные обязанности, видимо, да? Да, надо поговорить с Рубеном насчет придирчивости и требовательности. В холле пахло кофе и стиранным бельем. Марша не стали обыскивать, но перед тем, как впустить в нутро больницы, доложили главному врачу о госте.

– Рубен! Сколько лет! Помню, как ты давал списать, будто это было вчера! – пробасил гость. Викториано пожал его потную руку. – Разрешишь расположиться?

– Разумеется, садись. Какие новости из НИИ?

– Они считают твой проект грандиозным! – Марш щедро плеснул в стакан. – Я тебе удивляюсь: ты переполошил все научное сообщество! Хотя что удивляться: ты всегда был выдающимся студентом! Помнишь, как ректор тебя награждал?

– Я сейчас больше занят пациентами…

– А твой метод? Действует? – Марш глотнул виски.

– Да, думаю, что да. Совет все утвердил? Мне выделят деньги? – Викториано выказал некоторые нотки волнения.

– Да, старик, грант почти готов! Тебе нужно только дождаться окончательного вердикта этической комиссии, а потом определиться, где ты будешь все это сооружать, кого нанимать, где брать технику, только… Послушай, как тебе только это все в голову приходит?! Как ты это назвал?

– Пока не определился, но что-то вроде «механизма синтеза сознаний», – отмахнулся психиатр.

– И все-таки ты физик, а не лирик: название поизящнее не мог придумать? – хихикнул мужчина. – Главная идея? – сразу же бросил, словно отбил невидимый удар, Марш.

– Мне необходимо на практике понять, как работает моя система выведения воспоминаний и образов из подсознания в единое информационное кольцо. Я хочу проникнуть в саму суть расщепленной психики, увидеть, что происходит там воочию, своими глазами. Надеюсь, мне дадут толковых технических помощников? Мои чертежи не из простых. – Викториано скептически поднял бровь.

– За этим дело не станет: отличных технарей, конечно, днем с огнем, но я думаю, что они подберут. Ну или проведи кастинг сам, раз ты руководитель: все-таки такой масштаб, люди нужны ответственные, смелые! Знаешь, лучше всего где-то в лесу, вдали от людского шума… У тебя есть вафли? – неожиданно сменил тему Грегори.

– Виски с вафлями? – Викториано хмыкнул.

– Ну ты же знаешь: вафли – моя слабость.