Глава 7 : Системная ошибка (2/2)

Гарри попытался вдохнуть полной грудью — воздух застрял где-то в районе ключицы, его лёгкие вдруг уменьшились до размеров птичьих.

— Меня... — голос предательски сломался, превратившись в шёпот, — ...в детстве запирали. В подвале. Тёмном. Тесном.

Камень под ногами внезапно поплыл. Или это он сам качался, как мачта в шторм, готовый рухнуть под напором воспоминаний?

Том замер. На его обычно безупречном лице что-то дрогнуло — трещина в ледяной маске, мгновенное, едва уловимое. Казалось, он вот-вот что-то скажет — что-то важное, что-то настоящее.

— Я.… — начал он, но мир взорвался.

Грохот. Треск. Крики.

Гарри увидел, как с потолка обрушивается каменная лавина — медленно, почти красиво, как в замедленной съёмке. Осколки известняка сверкали в свете фонарей, будто падающие звёзды.

Затем — удар в грудь.

Том швырнул его к стене, накрыв своим телом. Камни сыпались за спиной Реддла, как град по крыше, но ни один не задел Гарри. Только пыль, оседающая на ресницах, и тяжёлое дыхание Тома у самого виска.

Тишина.

Гарри открыл глаза.

Они были заперты в каменной нише — два метра в длину, меньше в ширину. Вход — завален.

Том всё ещё прижимал его к стене, одна рука — над головой Гарри, защищая от возможных обвалов, вторая — упёртая в камень рядом с его лицом, так близко, что Гарри видел каждую прожилку на её тыльной стороне.

— Вы... — Гарри попытался говорить, но голос отказался слушаться.

Том медленно повернул голову, его глаза в темноте казались почти светящимися — как у хищника, застигнутого в ловушке.

— Теперь, — прошептал он, и в его голосе впервые за всё время не было ни капли сарказма, — у нас есть общая проблема.

Гарри ощутил, как стены ниши сжимаются в такт его бешеному сердцебиению. Каждый удар пульса отдавался в висках, смыкая каменные тиски ещё сильнее. Воздух стал густым и тяжёлым — он хватал его ртом, как рыба, выброшенная на берег, но лёгкие отказывались работать.

Слишком тесно. Слишком темно. Слишком.

Его пальцы впились в скалу, ногти крошились о шершавую поверхность, оставляя на камне кровавые следы. Где-то в глубине сознания кричал тот мальчик из подвала детдома — маленький, беспомощный, бившийся в темноте до тех пор, пока не терял голос от криков.

Внезапно ледяное прикосновение к запястью, резкое и безжалостное.

— Дышите.

Голос Реддла прозвучал с холодной точностью, разрезая паутину паники. Не приказ, но и не просьба — констатация факта.

— Медленно. Здесь есть воздух. Вас не завалило.

Его пальцы сжали запястье Гарри с такой силой, что кости затрещали — эта боль стала якорем, единственной реальной точкой в бушующем море паники.

— Вы в безопасности.

Гарри поднял голову. В призрачном свете фонаря, пробивающемся сквозь щели в завале, он увидел лицо Реддла — мраморную маску, на которой не дрогнул ни один мускул. Ни тени сомнения, ни намёка на страх. Абсолютная, пугающая уверенность.

— Вы... — голос Гарри разбился о кашель, — ...вообще когда-нибудь боитесь?

Тишина растянулась, наполненная только звуком падающих капель воды, отсчитывающих секунды их заточения.

Реддл медленно разжал пальцы, оставив на запястье Гарри чёткие белые отпечатки, которые постепенно наливались кровью. Когда он заговорил, его голос звучал непривычно — без привычной язвительности, без ледяного превосходства. Почти... человечно.

— Страх — это роскошь.

Он провел ладонью по стене, изучая камень с профессиональной холодностью, но в этом жесте была какая-то странная нежность.

— Когда ты отвечаешь за всё... — губы Реддла сжались в тонкую бледную нить, — ...бояться нельзя.

Эти слова повисли в воздухе, как древние руны, высеченные на стенах пещеры. Не оправдание. Не исповедь. Просто факт — железный и неоспоримый, как сам камень вокруг них. Закон, по которому жил этот человек. И, возможно, единственная правда, которую он мог позволить себе сказать.

Где-то за завалом послышались приглушенные голоса — их искали.

Но в каменной нише время застыло, превратившись в густую, тягучую массу.

Тишина давила на барабанные перепонки, как глубины океана. Гарри чувствовал, как его дыхание снова сбивается — короткое, прерывистое, слишком громкое в этой тесноте. Он сжал кулаки, но пальцы дрожали.

— Тццц...— недовольно щелкнул языком Том и внезапно положил ладонь ему на спину — твердую, тяжелую, как якорь. — Слушай мое дыхание. Вот так.

Он намеренно сделал глубокий вдох, заставив легкие расшириться медленно, как волна, задержал воздух на три секунды — ровно столько, чтобы Гарри успел сосчитать — и так же медленно выдохнул. Гарри невольно повторил, подчиняясь этому ритму.

— Лучше? — спросил Том, и в его голосе не было обычной язвительности. Только холодная, четкая ясность.

Гарри кивнул, но через пару секунд снова задохнулся. Темнота сжимала горло.

— Расскажите... что-нибудь. Пожалуйста.

Том замолчал. Казалось, он вот-вот огрызнется, но вдруг заговорил, и его голос в темноте звучал иначе — без привычной стальной брони, глубже, тише.

— Там, где я вырос, была библиотека. —Он сделал паузу, будто проверяя, хочет ли Гарри это слушать. — Старые книги с рассыпающимися корешками. Когда становилось... трудно, я забирался в самый дальний угол между стеллажами.

Его пальцы скользнули по стене пещеры, словно ощупывая невидимые книжные переплеты.

— Там пахло бумагой и пылью. Я читал вслух — себе, паукам в углах, теням под окном. Так научился не замечать, как темнеет.

Гарри замер, вдруг ясно представив этого мальчика — слишком худого, с книгой на коленях, в кресле, которое кажется огромным. Он невольно спросил:

— Какая... любимая была?

Том на секунду задумался.

— «Путешествия Гулливера». —  Губы его дрогнули. — Особенно часть про лилипутов. Нравилась идея — самый маленький может связать великана.

Где-то снаружи крикнули их имена. Но в этот момент каменная ловушка вдруг показалась... меньше. Или просто дыхание наконец стало ровным.

Где-то за камнями послышались шаги.

Том резко выпрямился, точно только сейчас осознал, что сказал. Его лицо снова стало гладким, непроницаемым.

— Забудь это, — бросил он, поправляя галстук, которого не было на нем уже несколько часов.

Но Гарри уже не мог забыть.

Образ маленького Тома с книгой в темноте навсегда поселился где-то под ребрами — теплое пятно в самом холодном человеке, которого он знал.

Голоса спасателей становились громче.

Свет фонарей пробился сквозь щели в завале.

А в нише еще на секунду задержались двое — один, снова надевший маску, и другой, который уже видел, что скрывается за ней.

Каменная глыба с грохотом откатилась в сторону, и яркий свет фонарей ударил в лицо. Гарри зажмурился, но успел увидеть, как Том в одно мгновение превратился обратно в Реддла — холодного, собранного, безупречного.

— Живы? — кричал кто-то из спасателей.

Реддл даже не оглянулся. Он шагнул вперёд, к свету, к людям, к привычной роли — его плечи расправились, походка стала уверенной. Точно ничего не произошло. Точно в этой каменной ловушке он не был на секунду... человеком.

Гарри остался сидеть, чувствуя, как дрожь наконец отпускает его тело. В ушах ещё звенело от адреналина, а под рёбрами — странное тепло, которое не хотело уходить.

— Всё в порядке? — Гермиона упала перед ним на колени, осматривая ссадины.

Он кивнул, глядя вслед удаляющейся фигуре.

Реддл ушёл, не оглянувшись. Но Гарри теперь знал — где-то под идеальными костюмами и ледяными словами скрывается тот самый мальчик, который верил, что даже лилипут может связать великана.

Хорошая метафора, — подумал Гарри, медленно вставая. — Особенно если великан — это он сам.

Люди — как пещеры. Самые интересные вещи скрыты там, куда не проникает свет.

***

POV Том Реддл.

Люди — это функции.

Люди — как бесплатные trial-версии: 30 дней халявы, а потом — или плати, или нахуй. Я предпочитаю второе.

Каждый из них выполняет свою задачу, пока не изнашивается. Пока не начинает давать сбои — лишние вопросы, ненужные эмоции, неэффективные решения. Тогда я заменяю их новыми, более совершенными моделями. Так работает мой механизм — Crux Capital.

Я построил эту империю из стекла и амбиций, вложив в нее все, что осталось от человеческого во мне. Она — мое точное отражение: холодное, безупречное, безжалостное. Когда я иду по коридорам офиса, зеркальные стены возвращают мне сотни моих копий — одинаково идеальных, одинаково пустых.

Я начинал с нуля.

Ноль — это чистота. Совершенство.

В первые годы брал на себя задачи других сотрудников — маркетинг, развитие, IT. Потому, что если хочешь, чтобы что-то было сделано идеально, сделай это сам.

Но код оказался проще людей. Код не предает. Он либо работает, либо нет. Никаких эмоций. Никаких неожиданностей. Только логика. Только контроль.

Ночные часы за серверами научили меня главному: все можно взломать. Базы данных. Системы безопасности. Людей.

Каждый человек — это просто алгоритм. Найди входные данные — страх, жадность, тщеславие — и получишь root-доступ к их решениям.

Они приходят ко мне с дрожью в голосе и блеском в глазах — эти жалкие, голодные существа, жаждущие признания. Я даю им то, чего они так отчаянно хотят — сладкий яд иллюзии исключительности. «Ты особенный», - шепчу я, наблюдая, как наливаются гордостью их ничтожные сердца. А потом, когда они уже распахнуты и беззащитны, медленно затягиваю удавку.

Страх — мой самый надежный инструмент. Он как идеальный бинарный эксплойт — работает в 99,9% случаев. Оставшиеся 0,1% я просто форматирую вручную. Он работает безотказно, как отточенный алгоритм.

Достаточно: одного ледяного взгляда, одной многозначительной паузы, одного случайно оброненного замечания.

И они сами загоняют себя в клетку, торопливо захлопывая за собой дверцу.

Crux — это я. . Остальные? Блядские background-процессы, которые жрут оперативку. Иногда я их убиваю просто для развлечения. Это моя воля, воплощенная в стекле и стали. Все остальное — просто переменные в безупречном уравнении моего господства.

Мои бесконечные коридоры —это лабиринт, где навсегда теряются души. Каждый кабинет — тщательно спроектированная клетка для особого вида хищников. Я собрал здесь самых голодных псов бизнеса, бросил им окровавленные кости и теперь наблюдаю, как они рвут друг друга в клочья за право лизать мою руку.

Они наивно полагают, что служат мне. В действительности — это я позволяю им считать себя частью чего-то большего. Пока это полезно.

В отделе аналитики — грифы, терзающие плоть рынка, выклевывающие последние цифры из костей отчетности.

В юридическом — пауки, плетущие коварные сети из параграфов и подписей.

В IT — холоднокровные рептилии, чьи зрачки сузились от постоянного синего свечения мониторов.

Я знаю каждого по имени. Знаю цену их преданности. Знаю момент, когда придется... обновить кадровый резерв.

Наши прозрачные стены - изящная иллюзия. Они видят лишь то, что я дозволяю.

А я наблюдаю. Всегда наблюдаю.

За каждым жестом. Каждым украдкой брошенным взглядом. Каждым шепотком у кофемашины, который они наивно считают конфиденциальным.

Это не просто компания.

Это мой личный зверинец.

И я всегда знаю, когда пора выпускать новых хищников на арену, чтобы освежить шоу.

И я никогда не взял бы его.

Гарри Поттер. Средние оценки. Шаблонные рекомендации. Сопроводительное письмо, написанное с неприличной искренностью — точно он не просил работу, а исповедовался.

Но были глаза.

Зеленые. Слишком живые. Слишком... знакомые.

Когда он вошел на собеседование, я понял: этот смотрит не на меня, а сквозь. Словно видит. Словно знает, что под идеальным костюмом скрывается мальчик, который когда-то боялся темноты.

Это разъярило меня.

Я ненавижу напоминания. О ночах в библиотеке, где моими единственными собеседниками были пауки и тени. О днях, когда я был не богом, а голодным мальчишкой с пустым желудком и головой, полной обид.

И все же...

Я подписал его контракт.

Потому что в его упрямом подбородке читался вызов. Потому что, когда я «случайно» ронял ручку, он поднимал ее, не замечая, как наши пальцы на секунду соприкасаются — и я чувствовал его пульс.

Я решил поставить эксперимент.

Сколько потребуется, чтобы сломать его? Месяц? Год? Или...

Или он окажется тем редким экземпляром, что выживает в моем мире?

Я наблюдал.

Как он краснел от несправедливости, но не опускал глаз. Как его кулаки сжимались, когда я специально занижал его способности, но он возвращался на следующий день, будто ничего не было.

Как он, единственный из всех, не боялся молчать.

И теперь...

Теперь этот проклятый мальчишка с зелеными глазами знает то, чего не знает никто.

Что у меня тоже есть слабость.

И я еще не решил, буду ли стирать эту ошибку...

Или оставлю ее жить.

И самое странное я ловил себя на том, что в пять утра проверяю его рабочий чат. Что задерживаю курсор на его профиле в корпоративной системе на секунду дольше необходимого. Что под любым предлогом вызываю его в кабинет — просто чтобы снова увидеть эти проклятые зеленые глаза, слишком живые для этого мира стекла и стали.

Это слабость.

Но даже боги иногда позволяют себе капризы.

Он бесил меня до трясущихся рук.

Каждый его слишком громкий вздох, каждая предательская дрожь в голосе, каждая слеза, которую он сдерживал, чтобы не проронить — все это разжигало во мне ярость, острую как скальпель. Я дразнил его, как мальчишка жука — отрывая крылышко за крылышком, наблюдая, как трескается этот наивный фасад «хорошего парня».

Но потом...

Потом случалось нечто необъяснимое.

Когда его зрачки расширялись до размеров вселенной, когда пальцы начинали бессмысленно мять рубашку, когда он буквально уменьшался в кресле под тяжестью моих слов — во мне что-то щелкало.

И я отступал.

Всегда.

Люциус не понимал. «Почему ты терпишь этого никчемного мальчишку?» — спрашивал он, и в его глазах плавала та же недоуменная злоба, что была у меня в голосе.

Я и сам не понимал.

Но я видел то, чего не видели они.

Видел, как он возвращается.

Каждый.

Чертов.

Раз.

После каждого удара, после каждого унижения — он возвращался. С тем же упрямым взглядом, с той же глупой, неистребимой надеждой.

И в этом была сила.

Та самая, что когда-то подняла меня из грязи.

Я ловил себя на мысли, что хочу не сломать его, а...

Перековать.

Сделать своим.

Взять этот сырой кусок глины и вылепить из него шедевр — холодный, совершенный, безжалостный.

Зачем? Не знаю. Может, чтобы доказать, что мой путь — единственно верный.

Может, чтобы увидеть в ком-то наконец свое отражение.

Может просто потому, что в его глазах было что-то...

Живое.

А я слишком давно окружил себя мертвецами.

Затем я создал его — этого цифрового двойника, этого призрака в системе.

RED_ADMIN стал моей второй кожей, новой версией себя<span class="footnote" id="fn_40116023_0"></span> — той, что могла позволить себе роскошь человечности. Там, где Том Реддл должен был быть безжалостным, он мог быть... почти мягким.

Создал его как бэкдор в собственную систему. Root-доступ к эмоциям, который можно было закрыть в любой момент. Пока не обнаружил, что этот чертов троян уже прописался в автозагрузке.

Это была изощренная жестокость — давать ему то, в чем отказывал его начальник Том Реддл. Видеть, как он оживает при звуке уведомления, как его пальцы порхают по клавиатуре, отвечая мне, даже не подозревая...

Я ловил себя на том, что жду этих моментов.

Жду, когда он расскажет о своем дне, поделится глупой мечтой, изольет ненависть к своему начальнику.

Особенно это.

Особенно, когда он писал о настоящем мне с такой яростью, что казалось — слова прожигают экран.

А потом...

Потом те же пальцы набирали нежности для призрака.

Для меня. И я срывался. Сильнее, чем планировал.

Набрасывался на него утром с удвоенной жестокостью, словно мог стереть эту слабость — его, свою, нашу.

Люциус перестал понимать мои методы.

А я...

Я продолжал эту игру, потому что только так — через это двойное зеркало — мы могли быть близки.

Ближе, чем позволяла реальность.

Ближе, чем я мог вынести.

Затем был тот чертов чат с виртуальным приглашением к сексу.

Я начал это как жестокую игру — заставить его захотеть, заставить умолять, а потом оставить с пустыми руками и стыдом на губах. Пусть почувствует, каково это — быть раздетым догола не только телом, но и душой. Пусть сгорит от стыда, осознавая, что отдался незнакомцу в текстовом чате.

Но что-то пошло не по плану.

Когда его сообщения стали смелее, когда он начал диктовать ритм, требовать больше, задыхаться в чате — я потерял контроль.

Он не должен был так отвечать. Не должен был так… откликаться. Каждое его «да» прожигало меня, как раскалённая игла под кожу. Я хотел его смущения, его унижения — а получил его искренность, его жадное, почти животное желание.

Я должен был наслаждаться его унижением.

Вместо этого я сидел в темноте, сжимая мышку до боли, читая, как он представляет мои пальцы вместо своих.

Мои. Не чьи-то. Мои.

«Хочешь, чтобы я продолжил?»

«Да...»

Его ответ обжег.

Он не видел меня. Не знал, кто я. Но он хотел — хотел так отчаянно, так беззастенчиво, что моё собственное дыхание стало прерывистым. Я чувствовал его через экран — его дрожь, его жар, его предательские стоны, которые он, наверное, прикусывал губами, чтобы никто не услышал.

Я — Том Реддл, холодный бог Crux Capital — сжал зубы, чувствуя, как по телу разливается жар.

Я ненавидел его за это. Ненавидел за то, что он заставил меня хотеть. За то, что я сидел здесь, в темноте, с бешено колотящимся сердцем, представляя, как он трогает себя, как его пальцы скользят по коже в точности так, как я описал. Как он сжимает веки, когда волны удовольствия накатывают на него, и его губы размыкаются в беззвучном крике…

Он не знал.

Не знал, что каждое его «да», каждый стон в тексте, каждая дрожь в голосе — это я.

Мои слова. Мои команды. Мои пальцы, которые он воображал на своей коже.

Я хотел его.

Не сломленного.

А живого. Дышащего. Трепещущего под моими командами.

Я хотел видеть его вот таким — покорным, но не сдавшимся. Податливым, но не сломленным. Хотел слышать его голос, когда он теряет контроль. Хотел чувствовать, как его тело отзывается на каждое моё прикосновение, на каждое слово.

Преданного мне даже в неведении.

Он отдавался мне, даже не зная, кто я. И в этом была какая-то извращённая поэзия — он хотел призрака, а получил бы меня. Настоящего. Живого. Жестокого.

Я всегда получал то, что хотел. Но он…

Он хотел не меня. Призрака, которого я создал.

И это бесило. Бесило так, что я готов был разбить экран. Потому что я был здесь. Я был реальным. А он… он мечтал о выдумке.

Он не хотел Тома Реддла — хотел таинственного айтишника, что шептал ему гадости через экран.

Но это был я. Всегда я. Каждое слово. Каждая насмешка. Каждое приказание. Это был мой голос в его голове, мои пальцы в его фантазиях.

И самое невыносимое?

Я завидовал самому себе.

Завидовал этому вымышленному призраку, который мог позволить себе быть желанным.

Потому что он хотел того, кем я притворялся. А не того, кем был на самом деле. И я ненавидел его за это. Ненавидел так сильно, что готов был…

…снова войти в этот чат. Снова написать. Снова заставить его дрожать.

Потому что даже его ненависть ко мне была лучше, чем его равнодушие.

Теперь я хотел его — реального, целого, дрожащего, такого ненавистного и такого...

И в этом была ирония, достойная ада, который я построил:

Чтобы обладать им, мне придется стать своим же призраком.

А затем он тонул в этой чертовой воде.

Этот идиот, этот безнадежный, самоубийственно-глупый мальчишка — он действительно тонул.

Меня сковало ледяное оцепенение на долю секунды, прежде чем тело взорвалось движением. Я даже не помню, как сбросил сандалии, как врезался в воду, как волны хлестали по лицу, а солёная горечь заполняла рот. Всё, что осталось в сознании — бешеная, неконтролируемая ярость, смешанная с чем-то острым и колючим, что заставляло моё сердце биться так, словно оно рвалось наружу.

Мои пальцы впились в мокрую ткань его рубашки, тащили его к берегу с силой, граничащей с жестокостью. Хорошенький урок, — думал я, — пусть запомнит, как это — когда тебя вырывают из объятий смерти, как щенка из лужи.

Но когда его вырвало водой прямо у моих ног, бледный, дрожащий, с синяками на щеке от удара о камень — ярость ударила в голову с новой силой.

Как он посмел?

Как посмел так беспечно рисковать, прыгать, смеяться, будто смерть — это шутка, точно его жизнь ничего не стоит?

Я стоял над ним, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Я хотел закричать. Схватить его за плечи и трясти, пока он не поймёт, пока не увидит в моих глазах, насколько это невыносимо.

Но вместо этого я сказал лишь:

— Глупость должна иметь пределы, Поттер.

Мой голос звучал ровно. Холодно. Как будто не я только что рвал мышцы, борясь с течением, как будто не моё дыхание до сих пор неровное, предательски сбивчивое.

Он лежал передо мной, кашляя, мокрый и жалкий, и я вдруг понял, что если останусь здесь ещё на секунду — или прикончу его сам, или сделаю что-то ещё более недопустимое.

Поэтому я ушёл.

Но даже когда я уже поднимался по ступеням к отелю, даже когда холодный ночной воздух должен был остудить пыл, в груди оставалось это — жгучее, невыносимое чувство.

Я испугался.

И за это я ненавидел Гарри Поттера ещё сильнее, чем когда-либо.

Но сегодня...Камень сомкнулся вокруг нас, и я снова совершил непростительное.

Он дрожал. Этот несносный, упрямый мальчишка, который обычно бросал мне вызов взглядом, сейчас сжимался в комок, его пальцы впились в скалу, как будто пытались прорыть туннель назад к свету. И что-то во мне... сдало.

Я рассказал ему про библиотеку.

Я. Добровольно. Чтобы успокоить.

Его паника была физически невыносима — не просто раздражала, а резала по живому, заставляла мои собственные легкие сжиматься в ответ. И когда он задохнулся, когда его глаза стали слишком широкими, слишком зелеными, слишком похожими на те, что снились мне в кошмарах — слова вырвались сами.

Как будто мой код дал сбой. Как будто система, которая десятилетиями работала без сбоев, внезапно захлебнулась от одной-единственной ошибки.

Теперь он знает.

Теперь он видел — мальчика, который боялся темноты так же, как он сейчас. Слабого. Того, кого я стер.

И самое невыносимое — я не понимаю, почему.

Почему его страх вдруг стал моим? Почему его дрожь отозвалась где-то под ребрами? Почему я, который годами ломал людей, вдруг начал собирать осколки этого невыносимого, глупого, живого мальчишки?

Я ненавижу его. Ненавижу, как криво написанный скрипт, который всё равно запускаешь снова и снова. Потому что без него система работает… но как-то слишком стабильно. Слишком пусто. Слишком хуёво.

Ненавижу его взгляд, в котором читается слишком много. Ненавижу его упрямство, с которым он отказывается ломаться. Ненавижу то, как он заставляет меня чувствовать — точно я снова тот мальчик, а не бог, которым стал.

Но больше всего я ненавижу себя.

За слабость. За потерю контроля. За эту чертову программу с блокнотом, которую не получается удалить.

Я исправлю это.

Я всегда чистил систему от мусора. Но этот файл… Этот чертов вирус с зелёными глазами… Он не удаляется. Даже через «Shift + Del». Даже через форматирование. Потому что где-то в глубине своего кода я поставил галочку «Сохранить».

Я всегда исправляю ошибки. Но он - не ошибка. Он - фатальный сбой. Критическая уязвимость. Бэкдор в мою систему безопасности.

Но сегодня... Я просто жалею, что нельзя всё удалённо исправить.

Он — моя душа. Та самая, которую я похоронил двадцать лет назад. И теперь она смотрит на меня его зелеными глазами, смеется его глупым смехом, дышит его неровным дыханием... И требует назад.