Глава XX. Бездна — живет в тебе (1/2)

Когда Глеб вышел из больницы, он был ещё больше похож лишь на тень самого себя — высохший, побледневший, с глазами, в которых погас даже тот тусклый свет, что раньше мерцал где-то под кожей, вечно борясь с мраком.

Он шёл медленно, будто каждый шаг давался ценой дыхания. Я встретила его у дверей, но не узнала. Не тот Глеб, что бросал вызов всему миру. Не тот, что кричал на сцене, словно из самого ада вытягивал слова. Передо мной стоял человек, разбитый, покаянный, и от этого — до боли чужой.

Мы молчали почти всю дорогу домой. В машине стояла сухая, вязкая тишина. Он смотрел в окно, словно там, за стеклом, была его прежняя жизнь, оставшаяся в каких-то других временах. Когда я пыталась что-то сказать, он лишь кивал — рассеянно, устало. Иногда губы его двигались, словно он что-то шептал, но слов я не слышала.

Только однажды он тихо произнёс:

— Знаешь, Лер... я ведь почти умер.

Я кивнула.

— Но почему-то выжил.

И тогда он посмотрел на меня, словно ища в моих глазах ответ, зачем.

А я не знала.

Не знала, зачем он жив.

Не знала, зачем я ещё рядом.

Дома всё казалось неестественно тихим. Квартира дышала его отсутствием — и присутствием одновременно. Я готовила чай, положила любимый его плед на кресло, словно всё должно было быть «как раньше». Но это «раньше» уже умерло, и я чувствовала это каждой клеткой. Он сидел у окна, держал чашку обеими руками, будто согревался не от напитка, а от самой жизни.

— Я не знаю, как теперь, — сказал он.

— Просто живи, — ответила я.

Он усмехнулся, едва заметно:

— Это ты говоришь мне?

Я отвела взгляд.

Его голос был уже не голосом влюблённого — а человека, который возвращается в мир, в котором всё рушится, и даже спасение выглядит как насмешка.

Ночами он спал беспокойно.

Иногда звал меня, просил просто быть рядом — не говорить, не касаться,