10. За решеткой. (2/2)

— Подсудимый, обладая профессиональными навыками обращения с оружием и знаниями следственной тактики, действовал осознанно, целенаправленно и хладнокровно.

Юнги почувствовал, как это слово — хладнокровно врезается в него физически.

— В связи с этим обвинение просит переквалифицировать деяние как умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах.

Адвокат поднялся резко.

— Возражаю! — голос его впервые дрогнул— Убийство было совершено в условиях тяжёлой психотравмирующей ситуации, спровоцированной—

— Спровоцированной словами, — перебил прокурор. — А не действиями.

Судья слушал молча.

Он уже всё слышал.

— Подсудимый сам вызвал полицию, — продолжал прокурор. — Признал вину. Не отрицал умысел.

Он посмотрел на Юнги.

— Это не поведение человека, не понимающего своих действий.

Юнги сжал пальцы.

Он понял, что его честность теперь — доказательство против него.

— Защита, — сказал судья, — вам есть что добавить?

Адвокат повернулся к Юнги.

Тот едва заметно кивнул.

— Мой подзащитный действовал не как сотрудник полиции, — сказал адвокат, — а как человек, которому сообщили о смерти семьи из уст предполагаемого преступника.

— Предполагаемого, — подчеркнул прокурор. — Но не доказанного.

— Его признание было услышано свидетелем, — вмешался адвокат. — И этот свидетель сейчас в зале.

Чимин поднялся сам, не дожидаясь вызова.

— Ваша честь, — сказал он. — Я подтверждаю: погибший признался в серии убийств. Его речь, детали, поведенческие реакции — всё соответствовало профилю.

Судья посмотрел на него устало.

— Господин Пак, суд уже дал оценку вашим показаниям.

— Тогда дайте оценку фактам! — голос Чимина сорвался. — Фотороботы, маршруты, почерк...

— Эти материалы не связаны напрямую с данным делом, — перебил прокурор. — Мы судим конкретное убийство. Не гипотезы.

Юнги посмотрел на Чимина.

В его взгляде было только одно: хватит.

Судья удалился для вынесения решения.

Формально.

Через десять минут он вернулся.

— Суд постановил, — начал он, глядя в бумаги, — признать Мин Юнги виновным в умышленном убийстве. Назначить меру наказания в виде лишения свободы сроком…

Юнги перестал слышать числа.

Они стали шумом.

— …до вступления приговора в законную силу подсудимого поместить в следственный изолятор.

Молоток ударил.

Глухо.

Чимин вскочил.

— Ваша честь! — почти крикнул он. — Это ошибка!

— Выведете свидетеля, — спокойно сказал судья.

Юнги поднялся.

Наручники защёлкнулись снова.

Теперь окончательно.

Камера СИЗО была узкой.

Серой.

Без окон, только решётка высоко под потолком.

Дверь закрылась.

Звук замка был окончательным.

Юнги сел на нары.

И впервые за долгое время понял: теперь он полностью внутри системы.

А снаружи остался только один человек, который ещё пытался говорить за него.

Камера была узкой.

Стены серые, краска местами облупилась.

Нар рядом лежала тонкая подушка и простыня.

Свет холодный, ровный.

Часы тикали громко, будто ускоряя время, которого теперь стало слишком много.

Сверху решётка пропускала немного света.

Он ложился, смотрел в потолок и понимал, что там, снаружи, всё продолжает двигаться, а он застрял.

Срок приговора: 25 лет лишения свободы.

С возможностью условно-досрочного освобождения через 15 лет, при «добровольном поведении и положительной характеристике».

Каждое слово звучало холодно.

Юнги знал, что это не гарантия.

Скорее лазейка, чтобы кто-то однажды оценил его жизнь.

***

Первое письмо пришло через неделю.

Чимин писал аккуратно, ровными строчками.

«Юнги, я знаю, что система сломает тебя, если ты позволишь. Помни, что правда это не бумага, и не приговор. Я буду здесь, чтобы помогать. Всё, что я могу, это быть голосом твоей невиновности.»

Юнги читал письмо несколько раз.

Он сжимал бумагу в руках, как якорь.

Тон был строгим и заботливым одновременно.

Следующие письма приходили каждый день.

Чимин писал наблюдения о деле, копировал выдержки из протоколов, отмечал мелкие несостыковки, которые никто не замечал.

Юнги отвечал редко.

Слова шли медленно.

Они были для него как дыхание: держали на поверхности.

Следователи заходили через день.

Нечасто, но достаточно, чтобы чувство свободы никогда не возвращалось.

Вопросы задавались методично.

— Подсудимый, подтвердите: вы действовали в состоянии сильного душевного волнения?

— Да.

— Были ли у вас альтернативные способы действия?

— Нет.

— Понимали ли вы, что действия приведут к смерти другого лица?

— Да.

Каждое слово фиксировалось.

Каждое использовалось против него.

Следователи редко смотрели на него как на человека.

Больше как на объект эксперимента.

Часами они сидели молча, листая бумаги, отмечая мелочи, которые Юнги сам знал лучше любого компьютера.

Ночью Юнги слышал крики других заключённых. Не громко.

Но достаточно, чтобы чувствовать, что мир живёт без него.

Он пробовал закрывать глаза.

Иногда видел воспоминания о семье.

Иногда самого Юджина, сидящего на диване в своей квартире, с ухмылкой.

Письма Чимина оставались единственным мостом к миру, где Юнги был человеком.

И где правда могла что-то значить.

Когда официальное решение суда было опубликовано, весь мир будто остановился.

Впрочем, мир изменился только в бумагах и газетах, на экранах телевизоров, в заголовках новостей.

Юнги оказался в центре бурной реакции страны.

Каждая газета, каждый сайт, каждая социальная сеть называла его убийцей.

«Детектив, который стрелял в брата»

Эти заголовки были жирными и крупными, словно клеймя навечно.

Фотографии, старые и новые, сопровождались комментариями: «Он всегда скрывал тёмную сторону», «Судья проявил милосердие?»

В отделах полиции коллеги перешёптывались.

Одни тихо удивлялись: «Он был профессионалом, как мог…»

Другие только пожимали плечами.

Голосом большинства было осуждение, без права на оправдание.

Телевидение показывало хронику событий.

Полиция на месте, стрелок, труп, следственный изолятор.

Юнги показывали в СИЗО через стекло, без наручников, с взглядом, в котором не угадывалось ничего, кроме усталости.

Ни ярости, ни слёз. Только тишина.

И эта тишина казалась обвинением самой стране.

Комментарии людей не оставляли места сомнениям.

«Он сам виноват», «Долг должен быть оплачен кровью», «Убийца не имеет права на снисхождение» — слова, которые летели в воздух через радио, газетные страницы, и возвращались к нему обратно, словно каменные снаряды.

Каждое упоминание о Юнги в СМИ делало его более изолированным.

Даже письма Чимина, единственный мост к человечности, приходили через толщу враждебности, создавая ощущение, что весь мир встал против него.