Глава Шестая. Шёпот пергамента и шум прибоя (1/2)

Дни сплелись в единый узор, вышитый нитями изоляции, соли и пыли древних текстов.

Солнце и дождь сменяли друг друга наверху, но в подземном зале время текло иначе — мерное, погружённое в шёпот переворачиваемых страниц и скрип перьев (они нашли чернила, засохшие, но оживающие от капли воды из ручья). Гермиона погрузилась в изучение с одержимостью, которая была ей спасительным якорем. Драко стал её тенью — молчаливой, настороженной, но неотступной.

Он редко садился рядом с ней за стол. Чаще он отходил к краю зала, где свет от его пламени-свечи (теперь он мог поддерживать его часами, почти не задумываясь) сливался с тьмой, и листал свои собственные фолианты — те, что были испещрены не словами, а символами, картами звёзд, схемами трансформаций. Иногда он замирал, уставившись в одну точку, и его дыхание становилось глубже, а в воздухе появлялся слабый запах озона.

Однажды она подняла голову от сложного трактата о «Воплощении звериной сути» и увидела его сидящим на полу, скрестив ноги, с закрытыми глазами. На тыльной стороне его рук, там, где кожа была наиболее тонкой, проступал слабый, мерцающий узор — серебристые прожилки, похожие на трещинки на фарфоре или… на очертания чешуи. Он дышал ровно, глубоко, и каждый выдох сопровождался крошечной, почти невидимой дымкой.

Она наблюдала, затаив дыхание. Это был не ужас, а жадное, учёное любопытство. Контроль. Он учится контролировать это. Не подавлять, а направлять.

Он открыл глаза. Узоры погасли. Их взгляды встретились в полумраке.

— Получается? — спросила она тихо, нарушая правило их молчаливого перемирия за работой.

Он кивнул, один раз, резко.

— Отчасти. Как… удерживать пар под крышкой. Но иногда крышка дребезжит.

— В манускрипте сказано, что подавление ведёт к взрыву, — сказала она, пододвигая к нему книгу. — Здесь предлагается метод «внутреннего диалога». Не бороться с сущностью, а признать её частью себя. Договориться.

Он горько усмехнулся.

— Договориться со зверем, который хочет только двух вещей: летать и защищать тебя до смерти? Увлекательная беседа.

— Может, он не так прост, — сказала она, глядя прямо на него. — На фресках он слушался. Он сотрудничал.

— Потому что тогда была она, — он ткнул пальцем в изображение Девы на странице. — Та, с которой был контакт. Понимание. А мы… мы даже толком не разговариваем.

Он встал и ушёл наверх, в мир ветра и неба, оставив её с гудящей тишиной и правдой его слов.

***

На следующий день он не пришёл в зал. Беспокойство, острое и неожиданное, кольнуло её под ложечкой. Она отложила пергамент и поднялась по лестнице.

Он стоял на самом краю утёса, на плато над руинами. Ветер рвал на нём простую рубаху, отбрасывал светлые волосы на лоб. Он смотрел на море, залитое холодным, ярким солнцем. В его позе была такая тоска, такая беспредельная, одинокая грусть, что у неё перехватило дыхание. Он был похож на одно из тех крылатых существ со страниц манускриптов — прекрасное, могучее и бесконечно пойманное.

Она сделала шаг. Хрустнул камешек под ногой. Он обернулся. На его лице не было ни удивления, ни раздражения. Была только усталость.

— Боишься, что я улечу? — спросил он, и в его голосе не было издевки.

— Боюсь, что упадёшь, — ответила она честно.

Он фыркнул, но уголок его губ дрогнул.

— Оно… рвётся наружу. Особенно здесь. На свободе. Оно хочет раскрыть крылья. Просто… лететь.

— А ты? — спросила она, подходя ближе, но останавливаясь на почтительном расстоянии. — Чего хочешь ты?

Он долго молчал, глядя куда-то за горизонт.

— Не знаю. Раньше знал. Быть достойным. Восстановить имя. А теперь… теперь я даже не человек до конца. Что может хотеть такое?

— Безопасности, — тихо сказала она. — Покоя. Возможности выбора.

Он посмотрел на неё, и в его серых глазах что-что промелькнуло — что-то хрупкое и беззащитное.

— У нас нет выбора, Грейнджер.

— Есть, — она упрямо пожала губы. — Мы можем выбрать, как принять это. Как жить с этим. Мы можем сражаться друг с другом и проиграть. Или… мы можем попробовать...