Старые традиции (1/2)

Когда Се Лянь после длительного и одинокого вечера ожиданий в шторке уведомлений прочитал короткое «Проект одобрили. Скоро буду», он смог наконец облегчённо выдохнуть, как будто задерживал дыхание годами.

Даже пару камней с души отлегло, потому что, хоть Хуа Чэн и не показывал, для него это важно, и он сильнее обычного себя замотал. Его всё реже хватало на «отмахнуться и с привычной ухмылкой бросить, что всё ерунда» — точно замотал.

Эскизы очень красивые и… величественные. Не чересчур и не помпезные, но видно, сколько в них вложено сил и таланта. Изящное сочетание новизны и классики.

Это важный проект: не каждому архитектору доверят здание в центре города. Особенно, если с этого архитектора песок ещё не сыпется, и он может говорить полчаса, не начиная закашливаться, оплёвывая всё вокруг, как их именитые когда-то преподаватели. Или если этот архитектор как обычно упрям и редко с кем согласен идти на уступки, если только это не его супруг.

Супруг, к слову, пару раз получал сообщения в соцсетях, видимо, от новых коллег Сань Лана, взявшихся за другие совместные проекты и ещё не понявших, что с ним невозможно сработаться. Сообщений — нет, отчаявшихся мольб — с просьбами как-то повлиять, уломать, усмирить этого демона. Се Лянь, конечно, ничего не предпринимал и только ласково улыбался: сами виноваты, нужно знать, с кем связываешься. И отвечал в стиле: «Уверен, Хуа Чэн знает, что делает (｡•̀ᴗ-)✧». Возможно, даже пару раз со всеми своими солнечными и добродушными интонациями пожелал удачи.

И в то же время он мог бы пожурить, что Хуа Чэн довёл кого-то до ябеднического детсадовского поведения. Но это мило.

Се Лянь едва успел вытереть руки перед сервировкой стола, чтобы ответить, как пришло ещё одно сообщение:

Прости, что долго (´x ω •`) ♡

Умничка!

Ничего-ничего, жду ⸜(*ˊᵕˋ*)⸝

Сань Лан редактирует каомодзи, когда устаёт или слишком взвинчен. А ещё реже не переводит общение в щебетания и обмен милыми любезностями в первые секунды. Когда Се Лянь в четвёртый раз за вечер включил духовку, чтобы подогреть простые баоцзы для праздничного ужина, сам собой напросился первый вариант.

Это… маленькая традиция со времён студенчества — непременно праздновать успехи и даже маленькие достижения вместе. Конечно, сейчас они могут приготовить что-то более подходящее для празднования, заказать или сходить в какое-то место, куда не пускают без костюма, галстука и зеркально начищенных туфель. Но раньше у Се Ляня не хватило бы денег на что-то подобное, а он никак не мог не разделить радость за друга, удачно сдавшего крайне необходимую творческому человеку экономику строительства или нудную архитектурную колористику. Разделить вместе с паровой булочкой из уличного киоска. Часто одну на двоих, чтобы Сань Лан не причитал, что на него тратятся попусту, и не пригласил по-дружески в следующий раз праздновать, что Се Лянь удачно приготовил завтрак, не спалив пол общежития.

Как будто хоть одного это останавливало.

Точно не Се Ляня, который искренне хотел хоть как-то постараться для первого человека, кто не видел и не видит его продолжением полочки со школьными кубками и похвальными грамотами.

Возможно, даже тогда Хуа Чэн мог бы себе позволить что-то большее за счёт своих живописных заказов или других подработок. Но не смел жаловаться, только отмерял по линейке шоколадный батончик. Чтобы тоже поровну.

Чтобы не обидеть и не обделить единственного человека в жизни, кто его по-настоящему и в самом хорошем смысле заметил и радовался, чуть ли не сильнее, чем за себя. Се Лянь, конечно, всё понял не сразу.

Проект действительно очень и очень важный. Считай, венец портфолио и карьеры, хотя Се Лянь считает, что его муж заслуживает и большего. Несколько раз для будущей постройки перевыбирали место, долго и муторно согласовывая изменения архитектурного ландшафта с мэрией. Возможно, с местом так и не определились. Пересчитывали бюджет. В конце концов, за последние месяцы число вечеров, в которые Хуа Чэн позволял себе задерживаться, сильно выросло из-за пресловутых встреч с заказчиками.

Конечно, Сань Лан устал, как не устать. Но сегодня праздничный ужин, который Се Лянь начал подготавливать задолго до сообщения, что всё прошло отлично. Потому что он уверен, и у него никогда не было даже единого повода разубедиться, даже когда у Сань Лана случались неудачи.

В замочной скважине зазвенело. И хотел только Се Лянь подойти и чмокнуть в щёку, от него отскочили, как от огня, едва встретившись взглядами.

— Я… я грязный, сейчас. Я… — всё, что он услышал за резким хлопком двери и включенным краном.

Испачкался и не хотел портить… что? Впечатление? Было бы за что переживать. Чего Се Лянь не ожидал увидеть, так это то, как Хуа Чэн будет остервенело тереть лицо и нервно натирать руки мылом. Он даже потянулся за зубной щёткой, но встрепенулся и сгорбился, словно вспомнил, что он видимый.

— Сань Лан?

— Стой! Грязно. Я сейчас…

Никакой грязи, конечно же, не было.

Всё прошло не отлично.

Он выглядел сейчас… Ох, как выглядит всегда, когда уязвим. Может показаться, что Сань Лан сильно истеричен. Особенно в мокром насквозь и по локоть пиджаке, что, вероятно, противно льнёт к коже. Со взъерошенными волосами, что он пытался поправить, но делал только хуже. Давно съехавшей повязкой, которую ему никак не удавалось завязать снова, от чего он только сильнее заводился и злился. Весь покрасневший от усердия и трения. Сань Лан шипел и сдавленно мычал, потому что у него не получается «отмыться».

Се Лянь испугался бы, если не знал о методах воспитания и технологии выведения даже въевшихся пятен в детстве Хуа Чэна. Возможно, это ощущалось как расправа.

Но он — они — уже справлялись с подобным. Можно было только надеяться, что это не верхушка айсберга, и Хуа Чэн сам доводил себя до предела, чтобы быстрее справиться с наваждением. Посильнее почувствовать, отрастить шишку, чтобы так же быстро от неё избавиться чуть ли не хирургическим вмешательством.

Он не унимался и всё пытался брыкаться, когда Се Лянь мягко перехватил его запястья. У него достаточно силы, чтобы стерпеть сопротивление, не оставив синяков. Сань Лан поражённо и разрушено моргал, вперив взгляд в то, как с совершенно спокойным, ласковым и совсем не брезгливым выражением ему целовали пальцы и костяшки.

— Лучше? — Он был готов, что ему не ответят. Но вид обычно самоуверенного лица, что распадалось, крошилось и опадало, как свинцовые белила на фарфоровых куклах… У Се Ляня нет права на ужас. И уж тем более на жалость. — Ты мне расскажешь, что случилось?

— Я… не знаю… Прости…

— Всё хорошо. Хорошо, тогда… Совет или просто побыть рядом? — Сань Лан растерянно покачал головой. — Может, тогда, — Се Лянь сделал паузу, взвешивая слова, — «Горькое утешение»?

От дешёвых уличных мясных булочек уже вся квартира — и в особенности сам Се Лянь — пропахли этим тяжёлым пряным запахом. Вместо ответа Хуа Чэн как-то вопросительно хмыкнул. Это похоже на согласие, так что Се Лянь сгрёб его в охапку и вывел на небольшую террасу, сопряжённую со спальней.

Этим летом они хотели разбить здесь уютный садик, чтобы спасаться от жары. Но сейчас это больше походило на склад садового магазинчика. Се Лянь приподнял несколько кашпо, стоящих друг в друге, и достал запечатанную пачку сигарет и зажигалку. Шуршание обёртки, треск колёсика и быстрый вдох.

Сань Лан уселся, опёрся на левое плечо и прикурил от тлеющей сигареты. Сделал он это, видимо, наощупь. Всё равно мало что видел со своей правой стороны.

«Горькое утешение» — вредная студенческая привычка и тоже традиция. Какими бы умными они ни были, не всегда всё удавалось.

— Если не знаешь, что случилось, может… ты понял, что сделало хуже?

— Я… — Выдох, подкрашенный дымом. — Тебе не понравится.

— И всё же?

— Ты слишком хороший. — Он хотел вдохнуть табак посильнее, но только закашлялся, содрогаясь на плече. — Прости.