Часть 38 (1/2)

Тони лежал до рассвета и думал о том, как все изменить, где, в какой момент все пошло не так. Он ведь не считал себя плохим человеком, по крайней мере, раньше. Он себя называл реалистом и циником, брал то, что предлагают, пользовался теми, кто позволял собой пользоваться — так научил отец, так научила жизнь, так научило детство, проведенное под опекой многочисленных нянь и частных преподавателей. Было немного искренности, любви и заботы - от мамы, бабушки, от крестной, от друзей; ведь, к счастью, друзей он мог выбирать сам в отличие от родственников.

С раннего возраста Тони насмотрелся на своих родителей, вечно занятых работой, и лет в девять решил, что собственная семья ему в принципе не нужна. Может, в тот момент цинизм стал его защитной броней, которая позволяла оставаться на плаву в мире, где каждый был сам за себя, и с самого детства Тони усвоил один урок: жизнь — это игра, в которой выигрывает тот, кто не боится делать ходы первым. Нельзя ждать, пока кто-то тебя опередит — нужно все брать самому. Так что он брал, принимая все это, как должное, а жизнь у него была весьма насыщенной — единственный наследник многомиллиардного состояния, единственный ребенок в семье — сын, «продолжатель рода», как отец говорил. Забитый до отказа график его будней родился вместе с ним — Тони с пеленок разрывался между занятиями с частными учителями, тренерами, наставниками, и где-то до подросткового возраста — пока не шибанул юношеский бунт под руку с максимализмом — был образцовым сынулей образцовых родителей.

Потом, годам к шестнадцати, няньки отпали, мама все чаще уезжала в семейный дом на родине в Италии, а отец колесил по миру с любовницами и командировками, изредка воссоединяясь с семьей в Лондоне, в семейном особняке. Тони наконец-то начали оставлять одного — и тогда наступило веселье. Он месяцами жил один в Нью-Йорке, учебу в престижной академии поддерживал номинально, давно усвоив материал с репетиторами и уйдя далеко вперед. В основном его жизнь состояла из вечеринок — из бухла, легких наркотиков и девушек, которые к нему буквально липли. Тони привык к тому, что представительницы противоположного пола его обожали — он знал, что обладает некоей естественной притягательностью, словно даром, полученным по праву рождения — отец в молодости тоже был профессиональным обольстителем, так мама иногда рассказывала — и Тони умело пользовался тем, что давала природа. Тони знал, как себя вести, что сказать, что сделать — а делать зачастую ничего и не надо было.

Маме это не нравилось, она из Италии читала ему нотации, наставляя на путь истинный, но отец и его друг, Обедайя Стейн — названный дядя, под косвенным присмотром которого Тони и жил один в Нью-Йорке — в основном закрывали глаза. Закончив школу экстерном, Тони поступил в Гарвард, но через год был отчислен за прогулы, хамство профессорам и разгульный образ жизни. Отца это из себя вывело до такой степени, что он пригрозил лишить единственного сына наследства, и тогда Тони — скорее ему назло — заявил, что пойдет служить в армию. Хватило его на один контракт, после чего он вернулся обратно в Гарвард слегка повидавший настоящую жизнь и уже с успехом окончил учебу без особых происшествий. Очень не хотелось раскрывать тайну своей личности - отец усиленно работал над тем, чтобы информация об Энтони Карбонелли не просочилась в общий доступ, где знающие люди могли связать воедино все ниточки.

Такой его жизнь и была всегда — он немного поумнел после армии, стал больше работать и вести себя прилично - наверняка сказалось близкое знакомство с людьми, которых Говард Старк боготворил, и несколько армейских товарищей, которые нотации не читали, но своим личными примером втайне восхищали Тони. Там Тони научился доверять, следить за собой, прибираться и даже жарить яйца.

После армии очень хотелось стать лучше - ведь Тони осознал, для чего отец муштрует его: большая сила являлась большой ответственностью. Тони с головой окунулся в работу, почувствовав, что вот оно - настоящее. Да, он возненавидел армию, но не мог не осознать, насколько сильно он понимал теперь все происходящее. Оборона любой страны готова была вкладывать огромные деньги в изобретения, которые могли быть полезными, а это означало, что все, что может быть значимым для человечества, должно сначала пройти обкатку в армии. Тони быстро смекнул это, и его привлекало не наличие многомиллионных контрактов, а признание, желание творить, пробовать, создавать что-то новое. Отец и Обадайя были счастливы, что Тони перестал бунтовать и начал вкладываться в семейное дело.

Одним из первых успешных запусков был робот-катер, который патрулировал морские границы, оберегая их от пиратов - особенно было важно для судов в Индийском океане. Тони претила мысль, что его изобретение будет убивать людей - бедных, неграмотных, воспитанных в нищете - и поэтому катер только слепил лазером и обстреливал водой из пушек или оглушал акустическими пушками. Электромотор позволял обходиться без подзарядки несколько недель, а потом к комплектации добавились и еще более высокочувствительные камеры, система поиска водных мин и возможность обходиться без экипажа на борту.

Водородный беспилотник, специальный черный ящик для оружия, даровая энергия, очки дополненной реальности для ремонта, сверхпрочная броня и прочие новинки дорабатывались или находились на разных стадиях, требуя постоянного улучшения - процессы казались бесконечными.

Логично, что с учетом секретности как в работе, так и в повседневной жизни, в жизни никогда не было «особенной» девушки, никогда не было «серьезных» отношений - да он за месяц мог летать 24 раза - правда это чуток уравновешивалось месяцами, в которые он оставался в одном месте, чтобы плотно работать. В Нью-Йорке в лабораториях компании или в Лондоне в домашней лаборатории/офисе/кабинете три в одном.

Тони возненавидел перелеты, но выработал свою систему - сначала он ездил на нужные точки, тесты и исследования, а затем изучал подкопленный материал из Нью-Йорка или Лондона, потому что не доверял передвижным лабораториям. Он в принципе не доверял никому, особенно персоналу, но зато те, кто заслуживал его доверие, с лихвой получали все. Правда и мириться с его странностями приходилось тоже, но Пеппер, Хэппи, а потом и Питер со временем привыкли.

Серьезных отношений не было очень долго, за исключением нескольких месяцев в Малибу, когда он увлекся журналисткой с запада - Кристин Эверхарт, но, расставшись в ней, моногамная шелуха превратилась в пыль, да и зачем она была нужна? Его уверенность, смешанная с легкой долей безразличия и пренебрежения, действовала на дам, как магнит. Девушки тянулись к нему, как мотыльки к огню, и Тони никогда не отгонял их — он знал правила игры, освоил их до мелочей. Каждое слово, каждая интонация, каждый взгляд — все было выверено, словно он играл роль в спектакле, где был и сценаристом, и режиссером, и актером в одном лице. Он умел говорить так, чтобы они чувствовали себя единственными и неповторимыми, даже если это было далеко от правды, даже если всего на пару минут. Для Тони это был спорт, где он оставался неизменным чемпионом. Он никогда не прибегал к физической силе — ему это было не нужно. Он знал, как найти ту самую струнку, на которой нужно сыграть, чтобы добиться желаемого. Но это была игра, и Тони всегда это понимал. Он не обманывался, думая, что это что-то большее. Женщины приходили и уходили, ни задерживаясь в его памяти дольше пары минут после оргазма. Он не был жестоким, но и не позволял себе привязываться, потому что привязанности делали людей слабыми, глупыми и уязвимыми.

Понятие любви Тони отвергал в принципе. Для него это всегда было чем-то абстрактным, иллюзорным, лишенным реальной основы — наверное, потому, что в его семье никто никогда любовь не показывал. Может, и не любил вовсе. Мать наслаждалась достатком и возможностью жить себе припеваючи в Италии, отец менял любовниц одну за другой, а брак их был взаимовыгодной привычкой. Так Тони и запомнил — он считал, что любовь была не более чем химической реакцией в мозге, которую можно объяснить с точки зрения науки — лишь совокупностью гормонов и нейротрансмиттеров, которые заставляют людей совершать глупые поступки, терять контроль и идти на поводу у эмоций. Тони, как человек рациональный, привыкший контролировать каждую деталь своей жизни, не мог позволить себе такое. Его мозг был его главным инструментом, и он обязан был держать его в узде, не давая эмоциям брать верх. Да, он видел отношения Сэма и своей крестной, Роуди, и был рад за них, но понимал: любовь была слабостью, которая делает человека уязвимым, открытым для боли и разочарований. А Тони не мог позволить себе быть уязвимым. Точно не в его сфере деятельности. Для него мир был прост и понятен, как огромная песочница. Для него существовал секс, но не существовало эмоциональной привязанности. Для него существовал контроль — и только в его руках.

А потом появился Баки Барнс.

Когда Тони впервые увидел Баки на вечеринке, что-то будто в мозгу щелкнуло, потому что прежде он парнями не интересовался. Ничего зазорного в сексе с парнем не видел, но никакого любопытства в этом плане не проявлял. Ему нравились женщины — нравились их тела, их голоса, их кокетство, нравились их мягкие бедра, упругие сиськи — в общем, все, как и должно быть. И тут — Баки, потерянно стоящий на крыльце. Послушный, податливый, как нагретый в руках пластилин. Что-то в нем сразу привлекло внимание Тони. Он был красивым — в самом прямом, понятном смысле. Эстетически красивый, как будто из мрамора высеченный — мягкие, выразительные черты лица, серо-голубые глаза, заметная хрупкость, бледная кожа на контрасте с темными, чуть вьющимися волосами. Баки в тот момент выглядел так, будто не совсем понимал, что делает здесь, в этом доме, среди этих людей. Тони, который всегда считал себя стопроцентным гетеросексуалом, заговорил первый. Попросил номер, а Баки его дал. И голос у него был тихим, каким-то потерянным. Потом Тони долго не мог понять, что именно в Баки его так привлекло. Может быть, это была его искренность, его умение быть собой, не притворяясь, не играя роли. Или, может быть, это была его уязвимость — казалось, можно просто взять его за шкирку и утащить к себе, и он даже не стал бы сопротивляться. По крайней мере, в тот момент. Когда Баки ушел, а Тони еще какое-то время стоял на крыльце, держа декоративную трость, еще теплую там, где рука Баки ее сжимала.

Позже, в своей квартире, он вспоминал этот вечер, каждое слово, каждый взгляд. Он ловил себя на том, что думает о Баки чаще, чем хотел бы. Это ощущение напоминало досаду охотника, давшего желанной добыче уйти. Тони впервые за долгие годы стало интересно — впервые с того момента, как он понял, что все в этом мире будет играть по его правилам — только пальцами щелкни — скука сменилась азартом. И, возможно, это было именно то, чтонужно.

Нет, не то чтобы Тони влюбился в тот момент без оглядки. Это было совсем иное чувство. Интрига, желание, любопытство. Прошла неделя, другая, и тогда Тони все-таки ему написал, а потом — первая встреча в кофейне, Баки, ерзающий на диване напротив, как будто пришел на собеседование по работе, их попойка в баре — точнее, попойка Баки, которого сразу же снесло так, что он еле языком ворочал, но все равно умудрился и на бывшего нажаловаться, и на несправедливую жизнь в целом. Тони думал тогда на этом закончить и больше с ним не встречаться, но в итоге не смог. Ему хотелось Баки — вот так просто, — и Тони от него не отстал. Баки не то чтобы был против — на встречи соглашался, сам ему писал, в постель добровольно лег. Секс был хорошим — чем-то новым — и Тони впервые за долгое время ощущал не привычку, а какое-то тупое, примитивное желание обладать и трахаться: схватить, сжать рукой, уткнуть лицом в подушку.

И ведь Баки был обычным — ничего примечательного, ни единой черты, которую Тони не мог бы предугадать, в нем не было. Красивый, молодой парень — слишком молодой, как потом выяснилось — крутящийся по жизни, как белка в колесе, хватающийся за любую работу и существующий в тесной, пропахшей плесенью халупе вместе со своими друзьями. Иммигрант без семьи и образования, приехавший за золотыми горами и розовой мечтой, начитавшийся в интернете сказок про свободу, демократию и мир-дружбу-жвачку. Тони таких насквозь видел — но ни разу таких не цеплял, хотя они из кожи вон лезли, лишь бы выбиться «в свет». Лишь бы ему понравиться. Лишь бы обзавестись богатым кавалером и заполучить грин-карту. За ними Тони наблюдал с интересом ребенка, нашедшего увязшую в грязи бабочку, и никогда всерьез не воспринимал.

С Баки все было точно так же. В понимании Тони, он лишь отыгрывал свою роль — роль скромного пай-мальчика, которому и подарки не нужны, и дорогие рестораны не надо, лишь бы «оставаться рядом с тобой». Он не заикался ни про помощь, ни про деньги, а Тони сам не проявлялся, деньгами попусту не разбрасывался, выжидая, когда Баки сам начнет намекать — а они всегда начинали. С девушками раньше это выглядело как-то так: «Ох, такое платье увидела в магазине, такое колье красивое, так хочется чего-то вкусного съесть» — и этот льстивый, полный надежды взгляд попрошайки, клянчившей у прохожего пару центов. На Тони это никогда не работало, а они не бросали надежды, продолжая извиваться, как переоценившие себя проститутки. От Баки Тони ждал того же самого — но тот молчал, на подарки не намекал, хотя во взгляде все равно поблескивала та самая надежда, особенно когда Тони оставил на видном месте подарок для Пеппер, а он нашел, сразу же решив, что это ему. Начал оставлять свои вещи в его квартире, в машине, пока Тони прямо не сказал завязывать — потому что это не было чем-то большим, чем просто секс. Обычная интрижка — одна из многих. В какой-то степени Тони было просто любопытно — как далеко Баки зайдет в погоне за призрачным шансом на красивую жизнь? Сколько вытерпит, сколько ему позволит? А позволял Баки все — без оговорок и преувеличений. Позволял короткие СМСки раз в пару дней, позволял исключительно на секс настроенные встречи, позволял выставлять себя за порог, позволял унижать, пользовать, оскорблять, шутить — а Тони напирал и напирал, давил и давил, и даже забавно было за этим наблюдать, ведь то, как отчаянно и самоотверженно Баки терпел, было просто до смешного жалко. У Баки будто не было границ абсолютно - он и под столом послушно давился его членом, и в постели соглашался на все. А Тони считал себя хорошим - он ведь не занимался извращением, не делал больно, не был фанатом болезненных практик.

Тони было не стыдно, совсем не стыдно. Но он не уходил, не прекращал общение, не вычеркивал Баки из своей жизни, как делал со всеми остальными, и чем дольше это продолжалось, тем сложнее было напоминать себе, что Баки — просто очередной мимолетный эпизод в его жизни. Тони унижал его — то саркастичным замечанием, то пренебрежительным взглядом, то холодным молчанием. Смеялся над тем, что Баки пишет ему нескончаемые смски, насмехался над его наивностью, над его мечтами, которые казались Тони глупыми и неосуществимыми - детским лепетом, которым тот беззаветно делился. Он изменял ему, даже не считая это изменой, потому что для Тони такие вещи не имели значения. Он жил так, как привык: брал то, что хотел, и не задумывался о последствиях. Может, это был защитный механизм, когда Тони начал понимать, что Баки проник слишком глубоко в его безупречный, лишенный всяких ненужных химических реакций мозг.

А потом Баки позвонил ему и сказал, что чем-то заразился, и рыдал он так, что у Тони в душе похолодело. Тони, конечно, сразу к нему поехал, потащил ко врачу, одному из лучших докторов в его списке — Хелен Чо — которая уже и поставила диагноз — гонорея. И, конечно, это была вина Тони. Да, он трахался с парой других девушек, пока Баки обрывал ему телефон СМСками — будто это помогало помнить, что ничего серьезного у него к Баки нет. Тони не любил неизведанных троп — ему нравилось, когда все понятно и предсказуемо, а с Баки так просто не получалось: Тони понятия не имел, что вообще делает. Он никогда не встречался с парнями прежде, да он ни с кем в принципе не встречался — по крайней мере, в том смысле, в котором это обычно понимается. И когда Баки сидел с ним в кабинете врача, такой разбитый, с отчаянием и болью в стеклянных от слез глазах, Тони вдруг осознал, как сильно он облажался.

Он осознал, что совершил непоправимое, и его охватило чувство, с которым он не был знаком долгие годы, — жгучий, всепоглощающий стыд. Он смотрел на Баки, горько рыдающего в машине, видел, как его тело колотит будто от боли, и его слезы были такими пронзительными, что у Тони глотку сдавило. Данте писал, что девятый круг ада — для тех, кто предал доверившихся, и вот туда Тони попал бы с билетом в один конец. Про себя он болтал без умолку, оправдывался, доказывал себе, что не виноват и это просто случайность, да и ничего такого страшного не произошло — чего комедию ломать, вылечится — но вслух ни слова не сказал. Слова казались пустыми и совершенно бессмысленными. Новость о гонорее, которую он передал Баки, стала как удар ножом, разрушившим все, что было между ними. Уже на следующий день после приема врача Баки сидел за его столом — он не кричал, не обвинял, хотя должен был — и тупо смотрел перед собой — плакал, и звенящее молчание было хуже любых слов. Тони видел, как его глаза теряют привычный блеск, будто что-то внутри него гаснет, и это выводило из себя — потому что Тони ненавидел ошибаться. Ненавидел признавать, что ошибся. Ненавидел чувствовать себя уязвимым, а именно таким его делала вся эта ситуация. Он огрызнулся на Баки, и Баки снова разрыдался — и Тони ощутил себя полнейшим, конченным мудаком.

Он боялся, что Баки что-то с собой сделает. Первые дни, что они жили вместе, эта мысль преследовала Тони, как кошмар, от которого невозможно проснуться. Пару раз ему снилось, как он вынимает Баки из петли или вытаскивает его тело из ванной. Тони об этом никому не говорил, но за Баки следил, как надзиратель — пытался быть рядом, предлагал помощь, но тот отстранялся, будто Тони стал для него чужим. Его безучастность была страшнее всего. Раньше Баки был живым, эмоциональным, он смеялся, шутил, злился, но теперь он был словно пустой, словно тень самого себя, и Тони не мог с этим смириться. Он видел, как Баки теряет интерес ко всему, как его движения становятся медленными, а взгляд — отсутствующим, и Тони уже в тот момент чувствовал, что все меняется. Как раньше уже не будет, а Тони хотел все наладить.

Неделя, которую они провели вместе, стала для него неожиданным глотком спокойствия и уюта, особенно когда Баки более-менее отошел от потрясения и перестал постоянно реветь. Тони всегда был против того, чтобы с кем-то съезжаться, с кем-то жить — во-первых, он не доверял никому, даже персонал на уборку и готовку не нанимал, опасаясь, что станет сенсацией в желтой прессе (а такое вполне могло случиться).

В основном он доверял Пеппер убираться самой или Хэппи или на худой конец нанимать раз в неделю доверенных людей, чтобы убраться в квартире — сам этого делать пусть и умел, но не любил, а бардак образовывался как-то сам по себе.

Никому из своих интрижек он тем более не позволял расхаживать по квартире и трогать свои вещи, да и когда Баки попытался ему «помочь», Тони на него наорал, о чем потом жалел. Во-вторых, Тони считал свой дом своим убежищем: он был собственником и эгоистом, и жить с кем-то вместе в его понимании было пыткой. Но с Баки все почему-то сложилось иначе — сложилось хорошо — Тони чувствовал себя уютно, комфортно, как будто наконец нашел что-то, чего ему так давно не хватало. Баки был рядом, и этого было достаточно. Его присутствие не требовало слов или действий — оно просто было, тихое, ненавязчивое, но ощутимое. Тони замечал, как Баки проявлял заботу, не говоря об этом напрямую. Это выражалось в мелочах: в том, как он аккуратно складывал вещи, как приносил чашку кофе, когда Тони работал допоздна, или просто сидел в его кабинете, читая книгу, чтобы быть рядом. Это было тепло, которое Тони не мог не заметить, и которого, наверное, боялся.

Баки вообще оказался чистюлей — не разбрасывал свои вещи, его сторона кровати всегда была идеально убрана, как будто там никто не спал. Он аккуратно складывал всю одежду, убирал мыльные принадлежности в шкафчик, никогда не оставлял свою кружку или тарелку на столе. Все было на своих местах, как в гостиничном номере, где каждый гость старается не оставлять следов своего пребывания. Баки явно помнил его слова про «не метить территорию» и очень тщательно их соблюдал. Тони видел, как Баки буквально растворяется в пространстве, стараясь не отсвечивать, не привлекать к себе внимания. И казалось бы, Тони должен был радоваться, но ничего, кроме неприятного привкуса горечи, это не вызывало. Баки стал тенью, которая всегда рядом, но при этом — несоизмеримо далеко. Тони чувствовал, как он избегает любого проявления своей личности, словно боится нарушить хрупкий баланс, который между ними появился.

Тони понимал, что сам стал причиной такого поведения. Его резкие слова, его страх перед близостью, его нежелание делиться пространством — все это заставило Баки отступить и больше не пытаться его исправить. И хотя Тони не признавался в этом даже самому себе, ему начало не хватать тех маленьких признаков того, что Баки здесь, что он рядом. Начало не хватать его попыток «приручить», как Тони это видел. Может, где-то глубоко в душе он и сам хотел, чтобы его наконец-то приручили, ловил себя на мысли, что хочет видеть следы присутствия Баки — его кружку на столе, одежду на стуле, даже разбросанные носки. Хотелось, чтобы Баки чувствовал себя свободно, чтобы он не боялся «метить территорию», но Тони не знал, как это сказать. Слова в принципе никогда не были его сильной стороной — гордость, страх перед уязвимостью мешали признать, что он допустил ошибку. И так они жили неделю — бок о бок, но не вместе. Тони наслаждался тишиной и порядком, которые принес Баки, но в глубине души чувствовал, что чего-то не хватает.

Спать с Баки без секса оказалось неожиданно приятно. Это было что-то новое, что-то, чего Тони раньше не испытывал. Они не лежали в обнимку, их тела едва соприкасались, но все равно было тепло: декабрь, на Лондонских улицах завывал ветер, бросая в окна мокрый, неприятный снег, смешанный с грязью, а ему было тихо и спокойно вот так, в одной кровати с Баки. Поразительно было то, как один человек мог все так поменять. Тони слышал его дыхание, чувствовал, как его тепло обжигает правый бок. Он не всегда мог уснуть по ночам — в голове было шумно, мысли роились, как осы, — и иногда просто лежал и думал, как дошел до жизни такой. Как он, человек, привыкший к добровольному одиночеству, к постоянному движению, оказался здесь, в постели с парнем, который просто взял и перемял его жизнь вдоль и поперек, сам того не понимая. Иногда Тони чувствовал непреодолимое желание встать и работать, сбежать из постели и спрятаться в своем кабинете. Его привычка к постоянной занятости не давала покоя, но потом он смотрел на Баки, спящего рядом, и это желание постепенно угасало — будто прежний Тони все еще воевал с новым. И когда новый побежал, он просто слушал дыхание Баки — прерывистое, сбивчивым, словно ему снился кошмар. Тони видел, как Баки морщится во сне, как его пальцы судорожно сжимают простыню, как его дыхание становится частным, как яблоки глаз бегают за опущенными веками. Тони вспомнил детство, давно забытые моменты, будто из другой жизни — как мама дула ему на лоб, когда он болел или плохо спал. Ее дыхание, легкое и теплое, казалось, уносило с собой все страхи и тревоги, и поэтому каждый раз, как Баки снились кошмары, он наклонился и дул ему на лоб, как когда-то делала мама. На удивление, способ работал — Баки переставал дергаться, его дыхание становилось ровным, а лицо, искаженное гримасой тревоги, наконец разглаживалось — делалось спокойным, умиротворенным. Тони так делал почти каждую ночь — как только Баки начинал вскрикивать на незнакомом языке или судорожно дергаться, он просто дул ему на лоб, успокаивая. Это было что-то маленькое, почти незначительное, но для Тони стало важным ритуалом, способом показать, что он рядом, что он заботится. Потому что он хотел заботиться. Впервые в жизни заботиться о ком-то, кроме себя самого.